Бродский FM

Марсово поле Моросит. А деревья, как термосы, кроны — зеленые крышки завинчены прочно в стволы. Малосильные птахи жужжат по кустам, витают, как миражи. Мост разинут. Дома в отдаленьи поводят антеннами, как поводят рогами волы. Моросит, моросит, моросит. Поле Марсово! Красные зерна гранита! Поле массового процветанья сирени. Поле майских прогулок и павших горнистов. Поле павших горнистов! Даже в серые дни не сереет. Я стою под окном. Что? окно или прорубь в зазубренной толще гранита? Я стою под огнем. Полуночная запятая. Поле павших горнистов, поле первых горнистов! Только первые гибнут, последующие — процветают! Поле павших горнистов! Я перенимаю ваш горн. В пронимающий сумрак промозглой погоды горню: как бы ни моросило — не согнется, не сникнет огонь! Как бы и моросило — быть огню! Быть огню! Он сияет вовсю, он позиций не сдал, (что бы ни бормотали различные лица, ссутулив лицо с выраженьем резины). Моросит, как морозит. Лучи голубого дождя — голубые лучи восходящего солнца России! Виктор Соснора

Беженец Не пожалела на дорогу соли, Так насолила, что свела с ума. Горишь, святая камская зима, А я живу один, как ветер в поле. Скупишься, мать, дала бы хлеба, что ли, Полны ядрёным снегом закрома, Бери да ешь. Тяжка моя сума; Полпуда горя и ломоть недоли. Я ноги отморожу на ветру, Я беженец, я никому не нужен, Тебе-то всё равно, а я умру. Что делать мне среди твоих жемчужин И кованного стужей серебра На черной Каме, ночью, без костра? Арсений Тарковский

Мы поедем с тобою на Ц и на Ч, мы алтайские горы набьём на плече, поглядим из железной коробки, как живут забайкальские сопки. Мы прорежем стальною стрелою Байкал – разобьём амальгамную гладь как бокал и сквозь брызги влетим в зазеркалье – в золотую страну Забайкалье. Мимо низких вершин, мимо тонких берёз, мы просмотрим туманные дали до слёз. На озёрах бурята Ивана вспомянём времена Чингисхана. Времена декабристов, их семьдесят пять, времена Кузнецова (его надо знать), времена золотого укола и забытого Халхин-Гола. Ничего не запомнить на этой земле... Раньше ездили только на А и на Б, а до этого вовсе сидели в Москве и глядели, кто первый умрёт. На высокой трубе, на кремлёвской стене, на огромной засыпанной снегом стране. Но кто умер зимой, тот воскрес по весне и поехал на Е и на Ё. А у нас за стеклом тарахтит лесостепь, а за нашим вагоном несётся медведь, и, вливая бессмертье в года, поворачивает Ингода. Забайкальское солнце не любит шутить, заползает в окно и прядёт свою нить, и в дурмане железной дороги к нам приходят даурские боги. Говорят: не печальтесь о зле и добре – ничего не осталось на этой земле, только ехать и ехать в космической мгле и глядеть, кто скорее умрёт. Мимо родины птичьей, бурятских степей, мимо вечной тайги, пересохших морей – по безбрежной Тартарии дикой, угощаясь бессмертной брусникой. Ничего не осталось – наплюй и налей! – голоса у даурских богов веселей... Ах, зачем мы с тобой христиане и не слушаем ламу в дацане. Мы с тобой христиане, такая беда, мы уже не поедем с тобой в никуда, наши рельсы омыла святая вода, с них никто никогда не сойдёт. Но всё время змеится в груди маята, что куда ни езжай, вся дорога не та – хоть на Ю, хоть на Я, хоть на тра-та-та-та... Вот и нынче куда нас несёт? Мимо тьмы горизонтов, дождей, проводов, мимо ставших камнями даурских богов, под гремящую музыку ночи мы впечатались в город Могоча. Здесь и песни конец, отключи интернет, обними всей тоской Амазарский хребет. Нам ещё возвращаться на У, целовать эту курву – Москву. #стихи

* * * Клён ты мой опавший, клён заледенелый, Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой? Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню погулять ты вышел И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу, Утонул в сугробе, приморозил ногу. Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий, Не дойду до дома с дружеской попойки. Там вон встретил вербу, там сосну приметил, Распевал им песни под метель о лете. Сам себе казался я таким же клёном, Только не опавшим, а вовсю зелёным. И, утратив скромность, одуревши в доску, Как жену чужую, обнимал берёзку. Сергей Есенин, 1925 г.

* * * Я же русский. А мог быть — пуштун. Или даже податься в поляки — Муж панической пани Атаки... Но я русский. Медведь и шатун. Шью. Пишу. Со стежка по стишку. Семь глаголов — не крюк для собаки. Я люблю наши мягкие знаки И кириллицы рыльце в пушку. Пусть меня понимает не всякий. Только всяк поднимающий меч Должен помнить, как те же поляки: Здесь привыкли глаголами жечь. Я люблю наши твёрдые знаки. Беспощадную русскую речь. Дмитрий Мурзин

* * * Ты сказал мне: иди и смотри! Я хожу и смотрю По путям и дорогам, Как дистанционный смотритель. Бесконечный ноябрь Закрывает глаза октябрю, Обжигается снегом И дует на пламегаситель. Не поставить на паузу и Не ускорить, не перемотать. И не сбиться со счёта, Какая теперь мировая... Я смотрю, как идёт Эта всеевропейская рать, То ли в бой, то ли жрать, Безнадежную пасть разевая. Ты сказал мне: иди и смотри! Я хожу и смотрю В эти лики погибших, везде, От Чукотки до Ялты... Для чего я живу, Почему со стыда не сгорю, Бормоча невпопад Имена, позывные и даты? Будет солнечный май, Перед ним — невозможный январь, И ещё — тишина. Тишина, от которой — оглохнуть. Мне бы только узреть, Как идёт европейская тварь Подавиться Россией. И сдохнуть. И сдохнуть. И сдохнуть. Дмитрий Мурзин

Батальное полотно Сумерки. Природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье. На передней лошади едет император в голубом кафтане. Серая кобыла с карими глазами, с чёлкой вороною. Красная попона. Крылья за спиною, как перед войною. Вслед за императором едут генералы, генералы свиты, славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты. Следом — дуэлянты, флигель-адъютанты. Блещут эполеты. Все они красавцы, все они таланты, все они поэты. Всё слабее звуки прежних клавесинов, голоса былые. Только цокот мерный, флейты голос нервный, да надежды злые. Всё слабее запах очага и дома, молока и хлеба. Где-то под ногами и над головами — лишь земля и небо. Булат Окуджава, 1973 г.

Ранняя весна С протяжным шорохом под мост уходит крига — Зимы-гадальщицы захватанная книга, Вся в птичьих литерах, в сосновой чешуе. Читать себя велит одной, другой струе. Эй, в чёрном ситчике, неряха городская, Ну, здравствуй, мать-весна! Ты вон теперь какая: Расселась — ноги вниз — на Каменном мосту И первых ласточек бросает в пустоту. Девчонки-писанки с короткими носами, Как на экваторе, толкутся под часами В древнеегипетских ребристых башмаках, С цветами жёлтыми в русалочьих руках. Как не спешить туда взволнованным студентам, Французам в дудочках, с владимирским акцентом, Рабочим молодым, жрецам различных муз И ловким служащим, бежавшим брачных уз? Но дворник с номером косится исподлобья, Пока троллейбусы проходят, как надгробья, И я бегу в метро, где, у Москвы в плену, Огромный базилевс залёг во всю длину. Там нет ни времени, ни смерти, ни апреля, Там дышит ровное забвение без хмеля, И ровное тепло подземных городов, И ровный узкий свист летучих поездов. Арсений Тарковский, 1958 г.

Набрав воды для умывания в колодце, сгорбленном от ветхости, Рабочий обратил внимание на странный цвет ее поверхности. — Вот дьявол! Отработал смену, устал, мечтаешь: скоро отдых! А здесь луна, свалившись с неба, опять попала в нашу воду. Теперь попробуй ею вымыться, чтоб растворился запах пота, чтоб стал с известной долей вымысла тот факт, что смену отработал. Свою жену он будит, Марью, хоть и ночное время суток. Фильтрует воду через марлю. Но ведь луна  не слой мазута. И от воды неотделима. Рабочий воду выливает в соседние кусты малины. Кисет с махоркой вынимает. И думает: — Вот будет крику, коль обнаружится внезапно, что лунный у малины привкус, что лунный у малины запах! Владимир Уфлянд, 1959.

* * * Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал чёрт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал чёрной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны воронёный зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шёпот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность. 1980 г.