paradox _friends

Сообщения об освобождении Ильи Трабера из СИЗО появились буквально накануне встречи Владимира Путина с Александром Лукашенко. Ранее, во вторник, в Минске побывал российский вице-премьер Денис Мантуров. Вопросы координации калийного экспорта и его антисанкционной логистики не просто в значительной степени определяют российско-белорусские отношения. В силу той роли, которую играет «Беларуськалий» в политэкономической системе Лукашенко. Взгляды на калийную проблематику у Минска и Москвы далеко не всегда совпадают. При этом, как мы отмечали ранее, перевалка калийных удобрений в значительной степени была замкнута на портовые активы Трабера. И вполне возможно, что выход Антиквара из СИЗО обусловлен передачей их в руки тех, кто позволит облегчить большой торг с Лукашенко.

Указ Путина о защите корпоративной критической инфраструктуры грозит «частичной» национализацией скорее RWB, нежели Ozon. Последний предпочитает арендовать складские комплексы, тогда как у «ягодного» маркетплейса эти объекты в собственности. Тем показательнее, что буквально на прошлой неделе Путин допустил участие государства в восстановлении разрушенных БПЛА складов. Но теперь Татьяне Ким, наверное, лучше не добиваться получения господдержки, а значит, -- не обременять и без того дефицитный бюджет, сколько бы миллиардов ни жертвовал в казну ее нынешний бизнес-патрон Сулейман Керимов. В противном случае RWB гарантирована полномасштабная инвентаризация, проверка соблюдения всех норм и регламентов и прочие процедуры, рискующие (в свете вышедшего президентского указа) обернуться переходом ключевых активов под временное (?) госуправление.

125 лет спустя после создания Госплана и на 35-м году после его упразднения призрак общегосударственного «хозяйственного штаба» вновь начал ходить по России. Едва ли Андрей Клепач поплатился креслом главного экономиста ВЭБ исключительно из-за различных с Максимом Орешкиным взглядов на роль цифровых платформ в появлении гипотетического (пока еще) «Госплана 2.0». Но это – вообще говоря, вопрос тактики и распределения политических дивидендов (о чем чуть ниже). Концептуальных разногласий, как в анекдоте про воскресшего Сталина, -- нет. Слово «план» применительно к экономической политики перестает быть табуированным. Собственно, в нападках Клепача на Эльвиру Набиуллину (которой, кстати, досталось гораздо больше, чем Орешину) тоже вполне отчетливо просматривается досада, что ЦБ при нынешнем руководстве не смог (или не захотел) взять на себя госплановские функции. Хотя в послужном списке Набиуллиной, как и самого Клепача, его друга Андрея Белоусова и «тактического оппонента» Максима Орешкина – работа в Минэкономразвития/МЭРТ, заменившего Госплан в постсоветской рыночной экономике. До определенного момента «пост-госплановцы» выполняли вспомогательную функцию. Тогда как определяющую роль в выработке экономических решений, особенно, во время перехода от «олигархической» модели к «госолигархической», отводилась Минфину. Неслучайно, Глеб Павловский называл Алексея Кудрина, наряду с Владиславом Сурковым и Игорем Сечиным, одним из главных «дизайнеров» «Системы РФ». Но с началом СВО и фактическим отсечением России от западной финансовой инфраструктуры кудринское «ноу-хау» в значительной степени утратило актуальность. Отсюда -- и активизация «разговоров о плане». Ведь это не совсем про ликвидацию частной инициативы и переход к «военному коммунизму». Точнее – совсем не про это. Достаточно сказать, что Госплан в Советской России появился в 1921-м, на заре НЭПа. Тогда же – и первый советский «институт развития» -- Промторгбанк, чей создатель Александр Краснощеков до этого руководил вполне себе многоукладной Дальневосточной республикой. Другое дело, что как раз тогда, в 20-е годы XX века и начался спор «финансистов» с «плановиками», который продолжается до сих пор и который (перефразируя ещё один известный анекдот) сводится к вопросу: «Можно ли строить, когда нет денег?». Иными словами, один подход предполагает «бюджетный (финансовый) фетишизм», другой – нечто вроде «экономического идеализма». В советское время конфликт двух концептов удавалось разрешить (хотя и не всегда удачно) за счет апеллирования к коммунистическим догматам. Экономисты, каких бы взглядов (идеологически разрешенных) они ни придерживались, в любом случае были в подчиненном положении по отношению к партийному руководству. Но когда официальной идеологии нет, а потребность власти, и общества в «экономическом чуде» слишком высока – существенно возрастают и политические дивиденды его потенциального автора. И как следствие – значительное обострение «внутривидовой» конкуренции между «плановиками».

Если допустить, что «высочайшее соизволение» на продажу госдоли в «Шереметьево» получено под конкретного покупателя, – Ванцева и «Внуково», -- то речь может идти не столько об очередном «приватизационном» пополнении бюджета, сколько о подготовке многоплановой сделки по компромиссному кассированию «равноудаляющихся» Ротенбергов.

В бизнес-карьере Андрея Мельниченко немало выигрышных эпизодов и удачных ходов, которые сложно объяснить исключительно везением или острым чутьем. Яркое тому свидетельство -- рассказанная в The Economist история о сотрудничестве 22-летнего основателя МДМ-банка с маститым американским банкиром Ричардом Спайкерманом, курировавшим в Republic National Bank (RNB) поставки наличных долларов в Россию. В середине 90ых RNB не просто входил в первую тридцатку крупнейших банков США и был заведомо крупнее МДМ, не входившим тогда даже в российские банковские «топы». Владелец RNB, знаменитый и предельно непубличный «казначей миллиардеров» Эдмонд Сафра фактически монополизировал экспорт в Россию долларового «кэша», ежедневно отправляя в Москву $30-40 млн. Об уровне его связей и интересов говорит хотя бы факт проведения Сафрой примерно в тот же период переговоров о покупке банка «Столичный», существенно превосходившего МДМ по всем показателям и вполне справедливо считавшегося «олигархическим». При этом, как отмечает биограф Сафры Дэниел Гросс, «Эдмонд и его коллеги вели дела за "железным занавесом" с 1950-х годов, организуя сделки с золотом, валютой и товарами». В тот же период с советским золотом активно работал и британский банк Mocatta & Goldsmid. А сефардские семьи Мокатта и Сафра давно и тесно связаны. В свою очередь в Mocatta & Goldsmid с 1983-го по 1990-й трудился Питер Хамбро, в дальнейшем ставший деловым партнером российского золотопромышленника Павла Масловского. В сферу интересов Масловского входил и Экспобанк, который в 1999-м купил Мельниченко. С учетом всех этих пересечений не лишена оснований гипотеза, что с молодым основателем МДМ-банка Сафру свёл кто-то из его бывших советских контрагентов по операциям с золотом. Причем, этот покровитель Мельниченко не только сам сумел без особых потерь пережить распад СССР и небезуспешно интегрироваться в новую, постсоветскую, Россию. Очевидно, этот урок выживаемости, адаптивности и устойчивости к «транзитной турбулентности» усвоил и его протеже. О чем можно судить, в том числе, и по нынешней публикации в The Economist.

Высказывание Андрея Мельниченко в The Economist – скорее яркое подтверждение остроты закулисной внутриполитической борьбы в России и своеобразный «сигнал SOS» от крупных собственников, нежели, действительно, приглашение к размеренному разговору о перспективах национального развития. Тем не менее, Мельниченко и его союзники во власти и бизнесе, наверняка, рассчитывают, что представленная ими модель «суверенной России» будет сочтена целевой аудиторией (как зарубежной, так и отечественной) жизнеспособной. Ведь в противном случае эта «медийная спецоперация» заведомо обречена на провал. А значит, разговор «по существу» не просто уместен, но и необходим. В этом плане как раз и следует обратить внимание на существенный «политэкономический» диссонанс между предложением Мельниченко и спецификой его ключевых бизнес-интересов. Причем, дело здесь вовсе не в «олигархичности» (по нынешним временам – весьма условной) автора статьи в The Economist. Намного важнее, что Мельниченко, как и большинство его российских коллег-миллиардеров – «ресурсный олигарх». Его профит напрямую зависит от того, насколько активно и хорошо покупаются уголь и удобрения за рубежом и от готовности отечественных потребителей платить за эти товары достаточно высокую цену. Наверное, для обеспечения независимой (суверенной) внешней политики сырьевое доминирование не так уж и плохо. Хотя, как показали предыдущие пару десятилетий российской истории, акцент на экспорте природных ресурсов может сделать страну критически зависимой от импорта технологий. И как следствие –геоэкономическим и геополитическим «дисконтированием суверенности». Но не менее принципиальный момент – сохранение внутриполитической устойчивости в результате предлагаемого Мельниченко «суверенного» альянса государства и абсолютно национально-ориентированного, но (повторимся) сырьевого бизнеса. Понятно, что такая модель (назовем ее «суверенной демократией 2.0») представляется более предпочтительной (прежде всего – с точки зрения сохранения целостности страны), чем «военная автократия» или даже «военная демократия». Но (вновь обратимся к недавнему историческому опыту) соответствующая предыдущая, сурковская версия означенного общественно-политического конструкта оказалась не то что бы жизнеспособной. Прежде всего – из-за своей фактической недемократичности, или – чисто формальной демократичности. Разумеется, любой бизнес – и ресурсный, и высокотехнологичный – в пределе заинтересован в большей политической управляемости и сведении к минимуму эксцессов «живого творчества масс». Поэтому степень декоративности народного представительства тем выше – чем больше в стране концентрация капитала и чем меньше полноценных экономических субъектов. А вот здесь уже генезис и сфера интересов национального «олигархата» имеет принципиальное значение. Когда в качестве «базиса» обновленной суверенно-демократической «надстройки» выступают обладатели сырьевой ренты – шансы на то, что они согласятся «без боя» поступиться своей маржей ради развития и укрупнения других, ресурсоемких, бизнесов, стремятся к нулю. Соответственно, и вероятность дальнейшего распределения капитала и власти тоже становится ничтожно малой.

Александр Шохин вполне резонно допустил, что нынешний топливный кризис приведет к повышению темпов инфляции. И не менее справедливо предположил, что ЦБ, в свою очередь, повысит ключевую ставку. Далее «избранный» бизнес-омбудсмен столь же обоснованно отмечает неэффективность такого подхода – использования монетарных инструментов для борьбы с немонитарными «инфляционными» ускорителями. Но показательно, что среди уже просматриваемых признаков предстоящего взлета цен наиболее яркий – пересмотр комиссий для селлеров на маркетплейсах, обусловленный ростом расходов самих площадок на всё то же топливо и логистику. Т.е. в теории платформенная экономика – это про минимизацию (вплоть до обнуления) транзакционных издержек. А на практике – классический посреднический подход с перекладыванием дополнительных собственных затрат на производителя с неизбежной дальнейшей ретрансляцией их на потребителя. Можно ли избежать такого очевидного инфляционного «трамплина»? Наверное. Если допустить, что самим маркетплейсам совсем не обязательно генерировать прибыль, что их роль нового и едва ли не ключевого элемента экономической инфраструктуры, строго говоря, не должна подразумевать извлечение прямой коммерческой выгоды. Особенно, с учетом вполне реалистичных прогнозов о том, что с развитием платформ экономика будет становиться «более плановой». Где есть план и строгий расчет (на основании обширных массивов данных о пристрастиях потребителей и управления ими с помощью ИИ-алгоритмов) – там нет места риску. А значит, и прибыли. Вряд ли же этот принцип должен работать только по отношению к тем, кто продает товары на онлайн-площадках, а не к ним самим. Опять же – в теории. И опять же, на практике -- акционеры маркетплейсов, разумеется, не хотят лишаться доходов. Тем более в свете такой масштабной «экосистемной» экспансии. А влиятельность их и их патронов, видимо, не позволяет Шохину указать на возникающие противоречия и концептуальные лакуны платформенной экономики по-российски. Поэтому главный защитник бизнеса сосредоточился на критике ЦБ. Подобно тому, как Эльвира Набиуллина борется с инфляцией, используя доступные ей монетарные инструменты, будучи не состоянии повлиять на действие немонетарных факторов.

Со смертью Сергея Иванова, разумеется, совершенно случайно совпали сообщения о возможном уходе в Госдуму нынешнего «транспортного» вице-премьера Виталия Савельева и расширенное заседание комиссии Госсовета по направлению «Эффективная транспортная система» с участием Алексея Дюмина. Символизм этих совпадений, тем не менее, заставляет задуматься. Ведь именно транспортные вопросы Иванов курировал 4 года на протяжении своей работы в правительстве в качестве первого и «обычного» вице-премьера (с 2007-го по 2011-й) и почти 10 лет (с 2016-го по 2026-й) в качестве спецпредставителя президента. По сути, Иванов был фронтменом «партии инфраструктуры», которая противостояла «партии сырьевиков». И, возможно, этим не в последнюю очередь обусловлен ивановский проигрыш в борьбе за «преемничество» Дмитрию Медведеву, многолетнему патрону «Газпрома» и занимавшему в те годы пост «топливно-энергетического» первого вице-премьера. Но санкционные ограничения сырьевых экспортных доходов, с одной стороны, и стремительно возросшее значение национальных транспортных артерий, хабов и маршрутов (не только в экономическом плане), с другой, существенно изменило расстановку сил между упомянутыми «партиями». Соответственно, и пост «транспортного куратора» в правительстве может стать более эффективным политическим «трамплином», чем 19 лет назад. По крайней мере, о новой версии той схемы с «вице-премьерскими праймериз» точно можно будет говорить, если савельевское кресло займет, например, Алексей Дюмин.

Покупку ЮГК Русланом Байсаровым можно отчасти рассматривать как новое слово в нынешней российской «деприватизации реприватизированного». Продавая активы, изъятые у собственников, признанных нарушителями закона, своим же крупнейшим инфраструктурным подрядчикам, государство частично возвращает ранее влитые в экономику и столь дефицитные сейчас бюджетные средства. С другой стороны, такой круговорот «казенных миллиардов» заставляет вспомнить о пресловутых залоговых аукционах, участники которых могли заплатить за госпакеты промышленных гигантов, прежде всего потому, что в их банках держали свои счета таможня, Минфин и т.п.

В начале июня Александр Лукашенко встречался с «акционером компании «Уралкалий»» Дмитрием Мазепиным. И, разумеется, без обсуждения «вопросов взаимодействия в калийной сфере» дело не обошлось. До того, как заняться агрохимией и создать «Уралхим», Мазепин очень непродолжительное время – до февраля 2003 г. – руководил «Сибуром». Экстренное завершение «сибуровского» этапа мазепинской карьеры связывали с не менее неожиданным уходом из «Газпрома» (тогдашнего главного акционера нефтехимического концерна) его покровителя, выходца из ФСО Сергея Лукаша, считавшегося «человеком Виктора Золотова». При этом сменивший Мазепина на посту главы «Сибура» Александр Дюков до переезда в Москву трудился в компаниях, входящих в сферу интересов Ильи Трабера. Сегодня Дюков руководит не только «Газпром нефтью», но и Российским футбольным союзом. И на этом, «футбольном» поприще не так давно вступил в жесткий конфликт с губернатором Самарской области Вячеславом Федорищевым, креатурой еще одного выходца из ФСО – Алексея Дюмина. Зато с Мазепиным у Федорищева всё хорошо. Вдобавок к системообразующему для области «Тольяттиазоту» «Уралхим» строит под Тольятти еще и СП с индийскими компаниями по производству карбамида.