Что я видел

Вчера утром в последний день первого блока Яффо-феста, растянутого теперь на весь сезон, в Гешере показывали читку новой пьесы Марины Давыдовой «Берлин, Шарлоттенбург», за которой, как она рассказывает, теперь охотятся театры и уже запланирована премьера, которую она сама и будет ставить. Слава богу, там героиня одна, а остальные призраки, но в Гешере всех призраков играли известные артисты, так что, хоть и читка (ее назвали «эскиз спектакля»), но был полный зал и некоторый ажиотаж. Перед спектаклем на задник проецировались портреты и краткие биографии призраков, живших около ста лет назад в Берлине: Владимира Набокова, Кристофера Ишервуда, Алистера Кроули, пастора Дитриха Бонхёффера. Главную героиню играла Оля Щур-Селектар, выросшая в Израиле актриса Камерного театра, никогда раньше не игравшая по-русски, а тут оказалось, что может играть с листа, ну и вообще читает, чего обычно выросшие здесь дети не делают. В пьесе есть рамочная история и, конечно, именно она произвела на зрителей, особенно недавних русских эмигрантов, главное впечатление, отчего они в финале подходили к Маринке и благодарили, рыдая. История про русскую актрису, в начале войны эмигрировавшую в Берлин (поскольку стало опасно - наговорила много антивоенного), три годы мыкавшуюся по квартирам и вот снявшую надолго маленькую студию в Шарлоттенбурге со всеми проблемами с немецкой бюрократией, соседями и даже выбросом мусора. Теперь она ходит по показам\интервью и ждет из Питера мужчину, а он все не едет и по телефону объясняет ей, как много у него обязательств перед коллегами, студентами и пр. И в конце концов говорит, что решил не ехать и лучше иногда встречаться на нейтральной территории. А из Тбилиси звонит сын, рассказывает дикие сны, паникует, подает документы во всевозможные европейские университеты и никуда не проходит, приходит в отчаянье, думает то о возвращении в Питер, то о самоубийстве. В общем, все по событиям очень узнаваемое и по некоторым деталям автобиографическое, хотя скорее нет, но все тем не менее так считают. На все эти телефонные звонки, которые играла сама Маринка, и монологи героини уходит четверть или треть спектакля, а остальное – идейная часть. Героиня, впав в отчаянье от предательства партнера, выходит в парк Шарлоттенбург и там встречает материализующихся призраков, с которыми обсуждает Берлин, эмигрантский город, вину русских и немцев и т.д. В общем, все то, чем кипят соцсети, но голосами умерших великих. Набокова играет Толя Белый (теперь его надо называть Вайсманом), Ишервуда (который «Кабаре» и говорит о свободном квирном городе) - Иван Забашта, несколько безумного и впадающего в ступор Кроули – Андрей Смоляков, а в финале пастора Бонхёффера, переводящего все в возвышенный регистр – Миша Теплицкий. Вся эта идейная часть хоть и выглядит как дискуссия, на самом деле принадлежит только Маринке и оказывается скорее просветительской лекцией, что вполне в духе автора, поскольку она отличный лектор. Для меня рационального и даже несколько назидательного было многовато для пьесы, ну и вообще я предпочитаю рассуждениям эмоции и действие, но зрители, как мне показалось, были довольны, так что я за Маринку рада. Будем надеяться у немецкой постановки тоже будет успех.

Вчера сходила на «Bloody Mary» Крымова в Гешер. Ее трижды сыграли в мае (как бы предпремьерой или для своих) и вот теперь сыграли настоящую премьеру на открытии Яффа-феста. Большой перерыв, конечно, слышала отзывы тех, кто видел раньше, что многое ушло, текст забывали и путали, да и Дима грустил, что русских актеров как оставишь – начинается «импровизация», а больше отсебятина, тем более, что и спектакль такой, что как будто позволяет, но нет. Это может быть в будущем восстановится, так что пока позволяю себе думать только про то, как это сочинено. Дима, как всегда, начинает с клоунады (на клоунаду было настроено и все открытие, он сам и «випы» на фотографиях ходили с красными клоунскими носами и рисовали на картонных столбах перед театром). Начинается все с того, что рабочие сцены красят картонную стену, а в это время по радио идут реальные весенние новости про иранскую войну, Россию и всякое абсурдное про тараканов. Как всегда много всего придумано, первая сцена – очередь к травматологу – у одного голова оторвана, у другой – вилка в голове, куча трюков, много смешного, медсестра практически танцует, помогая больным. А в это время две тетки, пришедшие с травмированными внуками, обсуждают будто бы чьи-то взаимоотношения, но как станет ясно потом – театральные дела. И это Саша Демидов в шикарном парике с высокой укладкой и Евгения Додина как лохудра в шлепках и халате. И дальше травматология заканчивается, появляется театр с гримерными столиками, и уже история строится на них двоих, их гримируют, переодевают в объемные платья королев и начинается диалог. Тут куски из шиллеровской «Марии Стюарт» мешаются с боем двух театральных премьерш, что отлично ложится на эту войну, а бой премьерш переходит на реальный расклад в театре Гешер, откуда Додина на несколько лет уезжала играть в Европу, а потом вернулась и Саша-Елизавета понятным образом реагирует на это типа: ну что, приползла? Не заработала там миллионов?, в известном сегодняшнем эмигрантском раскладе «кому вы там нужны». А тут уже и настоящие их имена появляются и то, что это не две абстрактные премьерши, а Саша Демидов, игравший в Гешере дурачка в «Деревушке», и Додина, так что теперь уже говорят от себя и про свою жизнь и зачем все это надо, не лучше ли мужу котлеты самой разогреть. При этом из пола бьет черная струя прорвавшейся канализации, вокруг королев бегают слуги-помощники, несущие их шлейфы и подолы, а они, торжествуя, топчутся в этих черных лужах, чтобы забрызгать партнершу. А в конце еще и звонят мобильные телефоны, у Марии с эффектом отрубают голову и голова отлетает, Елизавета-Саша уходит, говоря по мобильному, что он уже закончил и едет домой, пусть греют котлеты и варят макароны. А живая голова Марии слегка вылезает из-под помоста для казни и тоже говорит мужу по мобильнику греть котлеты. И что все непросто. В общем, придумано остро и могло бы быть болезненно, если бы актеры дожали, но этого вчера не было. Про Додину я вообще пока не понимаю, откуда у нее репутация мощной актрисы, я видела ее мало, но она всюду брала горлом. Демидов в этот раз понравился мне больше, особенно в первой клоунской сцене - прежде всего своей гротескной пластикой, тем, как он постоянно закручивался спиралью и сползал со стула, вообще видно, что ему очень идет острая характерность. Вспомнила, что видела Мхатовскую «Марию Стюарт», в которой Елизавету играла Ханаева, а Марию уже не помню кто, но из немолодых уходящих звезд театра. Тоже две бабушки. А сегодня совершенно случайно снова оказалась в театре на «Кровавой Мэри» и на второй раз, актеры явно меньше путались и забывали, но кажется, что нерв первого премьерного спектакля ушел, и шло более вяло.

К открытию сезона NDT показал несколько роликов «за кулисами» «ZO», которое Нахарин в прошлом году триумфально перенес сюда. (Решила бросить выпендриваться и не писать Наарин, как произносят в Израиле, а Нахарин, как на западе, где букву h пишут и произносят, поскольку услышала, что, представляясь, он сам все же ее произносит). Сделали три коротких сюжета: интервью с танцором Barry Gans в течение дня от завтрака и поездки в театр, во время репетиции и после нее. Отличный парень, думающий, пытающийся сформулировать, что такое осознанный танец. Пока он в метро в очках размышляет, вообще невозможно подумать, что это танцор. Коротенькое интервью с бельгийкой Annika Verplancke, танцоркой из Батшевы, она была репетитором в NDT, как я поняла. И интервью с Нахарином. Короткое совсем интервью, но говорит много очень интересных вещей. Про то, что хореография для него всегда об одном, но состоит из разных кирпичиков, которые по-разному строятся, поэтому людям кажется, что новая хореография сильно отличается. Про то, что для танца не нужна музыка – нужно время, пространство и тело, а музыка может быть разная или вообще ее может не быть. Поэтому он меняет музыку или обходится без нее. Про то, что в танце расстояние очень близкое, поэтому очень важны совсем маленькие жесты даже, если нужно, чтобы проекция шла далеко. И про то, что он, конечно, очень ценит сильные эмоции, но не говорит зрителям что они должны чувствовать (feel), а говорит танцорам, что они должны ощущать (sense) и чувства зрителей будут зависеть от них (не понимаю, как перевести). https://www.youtube.com/watch?v=Htfr92kWKLk

26 августа в московском ТЮЗе посмотрела «Голос» Дмитрия Егорова – сценарий Натальи Рязанцевой к фильму Авербаха 1982 года. Играли во флигеле, на маленькой сцене. Шло всего полтора часа, но ощущение, что дольше и что все время тебя мучают, требуя включиться во всеобщую истерику. Я, видимо, давно не ходила в драму, растеряла защитные механизмы и тоже начинаю колотиться, когда в двух метрах от меня бьются и кусают губы буквально все герои. Понимаю, что киношный мир истерический, но тут как-то совсем не понимаю из-за чего сыр-бор. Смертельно больная актриса снялась у сомнительного гения, но теперь в больнице и не может сама себя озвучить, так что, возможно, озвучание отдадут другой актрисе. И страдающая героиня тайно убегает из больницы, чтобы все-таки озвучить себя самой. Кусочки этой роли, ради которой она умирает, мы слышим – что-то невыносимо комсомольское, борьба пылающей души с отдельными советскими недостатками. И весь этот фальшак происходит прямо сейчас посреди Москвы.

Вчера сходили в Батшеву – главный мой источник театральной радости – на две программы самостоятельных работ танцоров основной труппы, под названием PORB, A и B. Они такое делают в конце сезона, и я это очень люблю: танцуют-играют они всегда волшебно, ну и можно увидеть у кого какие таланты хореографов-режиссеров, во всяком случае это всегда нестандартно, ученики Наарина все-таки. Про то, как это, должно быть, им полезно и вдохновляюще и говорить не буду. Спектакли можно было смотреть по-отдельности, в них по 7 работ, каждая минут по 10, какие-то ставили в одиночку, какие-то группой, многое – «при участии танцовщиков», как обычно пишет Наарин. Все перестановки, уборку сцены и пр. по-студийному делали сами, да и вообще все сами (в программке написано, что все продюсирование, организация, костюмы и прочее – танцоры труппы). Поразительно, какими они остаются разными, давно работая в общей системе (то есть она их явно не давит) и как все тяготеют к театру, к клоунаде, к работе с предметами, часто танца в общепринятом смысле практически нет – все время сцена не пустая, игровые костюмы, ролики, какие-то веревки, трибуны. Валяют дурака, взаимодействуют со зрителями, много сюжетов про взаимоотношения. Ну и отсылки: «Café Landwer» (популярная в Израиле фирма кофейных товаров) заполняет сцену стульями и явно отсылает к «Кафе Мюллер» (а в кредитах – благодарность Пине Бауш). Почти пародийный и эффектный номер двух девушек «Типа па-де-де» (София Пикалова и Линн Рейзер, видимо, с балетным бэкграундом) на пуантах. Чудесный номер «Полдень» на двух девушек (Ияр Элезра и Данай Порат) с вентилятором, в общем, много интересного. Снимать было нельзя, так что сняла всех только на поклонах. Перед началом все танцоры сидели во дворике Батшевы вместе со зрителями и я сняла, как канадец Холден Коул, вообще склонный к клоунаде, с набеленным лицом (как он и будет выступать в первом отрывке), очень серьезно «красил» дерево. А на стендах перед залом висит крошечная выставка портретов танцоров акварелью и тушью, сделанных канадкой Адриенн Липсон (она же авторка номера «Полдень».) Только все это и могу показать

Соскучилась по Батшеве в путешествии, вернулась, а тут оказывается Наарин возобновил Session. Это его старый формат, он придумал его 15 лет назад для музея современного искусства в Базеле, а я смотрела тоже уже давно в тель-авивском музее. Теперь они показывают Session на своей домашней площадке в студии Варда. По трем сторонам зала ставят ряды для зрителей, четвертая стена для ожидающих своего выхода танцоров. Танцуют все - и труппа, и молодой ансамбль, 40 человек. Спектакль – это композиция из фрагментов множества постановок Наарина, танец идет беспрерывно, заполняя всю площадку и рассыпаясь на фрагменты, какие-то эпизоды я узнаю, но нет периода полного повторения, повторяются только отдельные элементы в другой композиции. Танцоры уходят, приходят, все это идет под классного ди-джея Tai Rona, который все время меняет ритм от жесткого техно, до медленного и тихого или ретро мелодий и спектакль идет волнами. Охад все время сидит рядом с музыкантом и смотрит. Все действие идет часа три с половиной, у зрителей билеты с интервалами входа каждый час, но выход не определен. Я была на другом его спектакле, построенном по тому же принципу и там зрители постоянно приходили-уходили, а я тогда просидела 4 часа от начала до конца, но тут, кажется, никто уходить не хотел, так что мы стояли у стены, когда пришли, но потом Охад сказал, не прерывая спектакля, чтобы те, кто уже больше часа смотрят, имели совесть и пустили других. Тут мы, пока народ выходил, сели в первый ряд по центру как короли и смотрели часа два почти до конца, пока не надо было убегать. Когда стояла, особенно было заметно, что многие, стоящие рядом, и сами танцуют под этот ритм. Наарин, конечно, гений и танцоры волшебные, их состав почти полностью сменился за последние годы, но у меня опять есть любимцы и в труппе, и в ансамбле.

Подарила себе на др ребенка билет в оперу. Не знаю почему, хотелось чего-то нарядного, не в театр же идти, в самом деле, а тут премьера – «Саломея» Рихарда Штрауса, никогда ее не слышала. Поставил Итай Тиран еще в 2019-м году, а это восстановление уже без него. Сам он теперь играет в венском Бургтеатре, снимается там в кино и на тв, говорят и режиссирует, но то, что я в его режиссуре видела в Гешере впечатления не произвело. Про музыкальное исполнение сказать не умею, так что про театр. Поставлено, как нынче часто в опере – эффектная упаковка, а театральных ходов и идей не много. Придумали по оформлению что-то инопланетно-космическое, навороченные костюмы (Orna Smorgonsky) с вплетением диодных лент и фонариков, в сценографии тоже все, что можно с огоньками (сценограф Eran Atzmon), над центром сцены, где колодец, в котором сидит Иоканаан – огромный красивый шар со светящимися проекциями, поначалу он вроде камня, завалившего колодец, потом поднимается как луна, о которой все говорят. Оба художника из драматического театра, там, небось, такого не делают. Почему на сцене все именно так, непонятно потому, что это никак не работает. Бессмысленные позы, бессмысленные движения, хотя «Саломея» такая вещь, что должен быть почти балет. Вообще, конечно, удивительно, насколько режиссер не заморочился с разбором, там, где должны быть страсть, похоть, ревность, ненависть – ничего, всех как поставили, так и стоят или тупо ходят туда-сюда, не могла не вспомнить Митю Чернякова. Или что-то раньше было, а к восстановлению забыли. Почти весь спектакль было ощущение прямо пародийное, особенно танец семи покрывал, где Саломея – актриса не очень мелкая и вполне одетая - была в центре длинных полотнищ-лепестков, с которыми вокруг нее беспорядочно бегали полуголые, видимо, солдаты, изображая ромашку. Прямо невозможно было смотреть. Но финал совершенно неожиданно состоялся. И то, как он был придуман и особенно то, как его спела и сыграла Саломея. В этой роли была Nicole Chevalier \ Николь Шевалье, вообще-то американка, но давно живущая в Берлине, и в Комише Опер она тоже поет Саломею (и много чего еще с крутыми режиссерами и дирижерами). Тут после танца семи покрывал на нее зачем-то надевали завязывающийся сзади халат, который потом стал явно ассоциироваться со смирительной рубашкой безумицы. Когда ей достают отрезанную голову Иоканаана, луна над ней начинает как будто истекать кровью, а сама она постепенно все больше замазывает кровью свою белую рубашку. Сначала ее окружают солдаты (или рабы?), держа голову Иоканаана высоко и кажется, что это сам пророк обнимает ее и она постепенно окончательно сходит с ума, уже вся в крови. А луна, когда с нее стекает вся кровь, оказывается белой. Всю финальную партию с кровавой головой, прижатой к груди, она поет очень мощно, и когда Ирод кричит: убейте ее! – сама выхватывает нож в его сторону и тут гаснет свет, так что я так и не поняла, себя она убила или его. В общем, я решила забыть все, что было до того. После спектакля я осталась послушать Q&A для главных актеров, которые тут иногда делают. Пришли Саломея, еще Иоканаан - Daniel Scofield, тоже гастролер, и Иродиада – израильтянка Edna Prochnick. Болтала в основном Николь, была очень живая и милая, первый раз в Израиле и пр. А дирижером, кстати, был Дан Этингер, лохматый блондин, на вид напомнивший мне Бархатова.

Вот это с Босмат https://www.youtube.com/watch?v=wK6U9l32Gkc

В ансамбле Батшевы вчера была премьера двойчатки, «Separations» Roni Chadash и «Dome» Bosmat Nossan, две одноактовки с антрактом на группу из 18 самых молодых танцоров театра. Обе вещи – очень современные высказывания и видно, как война и враждебное разделение общества на них влияет. «Separations» - именно про то, что нас определяет и разделяет. Я за Рони Хадаш давно слежу, она мне очень нравится. Спектакль делится на куски, начинается с Баха, танцуют дуэтами и трио, выбегая по очереди, чистая радость танца на фоне светлых драпировок. Потом выходит одна из танцовщиц с микрофоном и начинает командовать, будто ведя урок: локоть, колено, ступня, голова, все в группе двигаются по-разному, но включая именно нужную часть тела по команде. Перемена! – все меняют место. И снова команды, а в них вдруг: Майя! – одна встает, опять части тела, араб! – еще пара встает, части тела, гей!, части тела – Марокко! Израильтянин! И следующая часть: снова танец, одни других вертят, как кукол, раздевают, а на голых частях тела пишут фломастерами: спина, позвоночник, женщина, израильтянин, лесби, ищут пустые места, уже тела исписаны целиком, на ком нет надписей, пишут на себе сами. И последняя часть – снова танцуют силуэтами на фоне светлого задника, никакие надписи не видны. Все понятно и грустно, что в разделенном обществе об этом все время приходится говорить. Босмат Носан семь лет танцевала в Батшеве, преподает гагу, так что у нее много связей с театром. Она исходит именно из того, что в Ансамбле ребята очень молодые, это поколение, выросшее между пандемией и войной и не видящее своего будущего. Спектакль о молодых, из которых прет энергия, в то время как жизнь их все время под угрозой и энергию надо на что-то направлять. На сцене выстроили трамплин и танцоров тренировал Офир Юдилевич по паркуру (он мне тоже нравится, сам он много делает уличных представлений с элементами акробатики). Вся первая часть – это беготня и прыжки с трамплина, потом все как будто падают замертво. Еще на двух возвышениях стоят огромные динамики, покрытые тканью, когда мощно играет музыка, ткань трепыхается, будто под ней голова поющего человека. А в конце вдруг начинаются поцелуи, любовь между всеми – девочками, мальчиками, смешанными парами, усаживаются в цепочки, смешиваются – такое желание любви не к кому-то, а само по себе, любовь любви. Тут я вспомнила как раз спектакль Рони Хадаш на 8 танцоров об этом, который видела на последнем IE - «perFORMing LOVE», но там это как будто было более весело и безопасно. Трейлеров пока нет, есть репетиции с комментариями хореографов. Вот с Рони Хадаш. https://youtu.be/EZRRqNxmksI?si=iazJgNdvICXnaWvv

вот еще с репетиций https://www.youtube.com/watch?v=S5rG64ZeAiI