Вроде культурный человек

В нескольких каналах встречала этот мем с кучей смеющихся смайликов, да и сама посмеялась. «Чувак открыл для себя подумать головой», хехехе. А потом подумала (да, сама...тоже своего рода интеллект 💅): учитывая, насколько все запутанно во множестве наук, изучающих человеческое мышление, и насколько мы не сильно продвинулись в понимании, как именно мы думаем (словами? картинками? какими-то мыслями? квалиа? а кто-то — ничем из вышеперечисленного, но явно остается человеком мыслящим?), выходит, что — а почему бы и нет? Вполне может быть, чат гпт, как и любая, по сути, вербальная коммуникативная ситуация, становится формой, которую может принять наш внутренний процесс мышления. Как раньше (помянем) делали обычные живые разговоры, вербальные инструкции и объяснения от значимых взрослых, чтение книжек и письмо слов. То есть, в некотором смысле, ничего особенного: вот у человека не было внутреннего монолога (а по разным попыткам это исследовать, его нет то у половины, то у семидесяти процентов людей. то есть: он либо есть не у всех, либо его нет не у всех), потому что, как мы знаем, чем дальше, тем меньше (особенно молодые) люди читают длинные сложные тексты, пишут длинные сложные тексты или ведут длинные сложные живые разговоры с людьми — а тут появилось именно языковое, словесное общение, и внутренний монолог проклюнулся. Другой, конечно, вопрос — что это за форма мышления, которую можно таким образом развить, а именно, в первую очередь, вопрос к такому качеству мышления как его самостоятельность. И это привычный разговор, мы его слышим с детства: решаем задачи без калькуляторов, отвечаем на вопросы без решебников, проходим тесты без гугла, тянем билеты и оцениваемся по тому, что можем сформулировать из своей головы в присутствии эксперта на время, и все такое прочее. Почему? Потому что иначе не научишься это делать, это знать, это формулировать самостоятельно. Это скучная, но правда. Недостаточно даже знать, как что-то делается — нужно иметь собственный опыт делания этого, чтобы мочь это сделать. Это очень уныло, потому что это было правдой тысячу лет назад и будет правдой через тысячу лет, если человек через тысячу лет еще будет. Ничего в этом смысле не изменилось. И каждый раз звучит аргумент: прогресс не стоит на месте, зачем мне знать, как делить трехзначные числа, запоминать какие-то факты, учиться формулировать самостоятельные мысли, без этого всего прекрасно можно будет обойтись. И это правда так, без этого всего можно обойтись, по чуть-чуть лишаясь навыков самостоятельности мышления. Мышление не существует без опоры на имеющийся материал и на опыт использования материала. Невозможно думать об истории, экономике, политике, управлении, маркетинге, столярке и гончарке, не имея собственного, непосредственного опыта в этих вещах. Поэтому, если ты уже умеешь — нет большой проблемы в том, чтобы воспользоваться ассистом, сэкономить время и ментальный ресурс. Не просто так люди мечтают, чтобы чат гпт лучше бы научился стирать, чем писать музыку. Но если этого предварительного опыта нет, получается мемная ситуация: есть кот, есть дверь, кот чего-то хочет, связанного с дверью, но эти простейшие единицы фактов не складываются в какой-то вывод без внешней помощи. Как переезд на другую планету, где привычные знаки больше не имеют внятного значения — в мире, где знаки для тебя ничего не значат, невозможно самостоятельно существовать (в данном случае — без подписочки на ии). Аутсорс смысла в коробку — вот, что страшно, и вот, чем бесит людей фраза «я спросил у чата гпт». We don't wanna know.

К более серьезным вопросам. Коллеги, мнения? (Вот я всегда возвращаю, но частично — ко входу в магазин. Получается, показываю наличие во мне внутреннего морального мотива и возможность поступать правильно без всякого внешнего принуждения, но также практикую свою свободу. Good enough is good enough).

Славой Жижек   Должны ли дела на самом деле соответствовать словам?   Ответ министру Алиханову и активисту Метелкину   Я был порядком удивлен, узнав, что Антон Алиханов, высокопоставленный государственный чиновник (бывший губернатор Калининграда, а ныне министр…

Славой Жижек   Должны ли дела на самом деле соответствовать словам?   Ответ министру Алиханову и активисту Метелкину   Я был порядком удивлен, узнав, что Антон Алиханов, высокопоставленный государственный чиновник (бывший губернатор Калининграда, а ныне министр торговли и промышленности России), ответил на мою критику, хотя у меня есть некоторые сомнения по поводу его текста: Алиханов обвиняет меня в применении «герменевтики подозрения Рикера» — термина, сегодня полузабытого, который Поль Рикер использовал для критики постгегелевской триады Маркс-Ницше-Фрейд, которые «разделяют стремление разоблачать „ложь и иллюзии сознания“; и являются архитекторами своеобразного современного стиля интерпретации, который обходит очевидные или самоочевидные значения, чтобы выявить менее видимые и менее приятные истины», в отличие от собственно герменевтики, которая пытается выявить более глубокий подлинный смысл текста. Здесь начинается разногласие… Думаю, сегодня нет большой необходимости в «герменевтике подозрения»: великие державы открыто показывают свои карты, даже не пытаясь замаскировать свои жестокие действия идеологическими оправданиями – и в своих исследованиях я это учитываю. Я также не буду касаться своих подозрений в том, что ему помогал кто-то более сведущий в философии при подготовке ответа – я просто беру текст как есть. (дальше тут)

Почему наши проклятия не действуют, или о бестолковости критики капитализма В соцсетях полно облаченной в умные слова и эстетичный визуал критики капитализма. Красивые аргументы, всем хорошо знакомы: мы живем в чудовищной системе, которая превращает человеческое желание в топливо для бесконечного экономического роста. Личное счастье и самореализация достигается только через постоянное удовлетворение быстрых желаний, получение быстрых удовольствий, гонкой за новыми впечатлениями, покупками и информацией. Этот гедонистический инфантилизм и вегетативное счастье обуславливается ощущением, что мир находится в постоянном кризисе и потому «неисправим» — единственное, что остается делать, это зарабатывать, чтобы потреблять. И то, и другое превращается в свое рода «завод»: надо идти работать, чтобы жить; надо идти потреблять, чтобы отдыхать; чтобы лучше работать, чтобы лучше отдыхать, и так далее, до бесконечности. Мы пытаемся избавиться от зависимости от интернетика также, как хотели бы избавиться от зависимости от работы — альтернативной становится какой-то абстрактный образ «свободы», но в чем конкретно она заключается, никто не говорит. И вот, стало быть, мы листаем таких тридцать-сорок рилсов — про экономику желания, гедонистический цикл и то, как капитализм принуждает нас брать в заложники собственную психику и идентичность, — и чувствуем зуд эмансипации. Но это не работает. Потому что умные слова и красивые картинки — такой же продукт капитализма, и потребление их — плоть от плоти его. Но вообще, если задуматься, это не является чем-то новым, какой-то специфической особенностью именно современной жизни. Люди всегда хотели себе как можно больше всяких вещей, и целые философские системы были построены вокруг простого вопроса: если человек может быть невоздержанным и желать, желать, желать себе всего и побольше, то почему бы ему этого не делать? Поиски таких причин — и есть этика: Аристотеля и Платона, стоиков и эпикурейцев, буддистов и индуистов, Конфуция и Лао-цзы, Канта и Спинозы, и так далее. Потому что есть нечто бОльшее, чем желание. Вот, например, современный критик капиталистической машины по производству удовольствий, Аристотель: Например, если «все сладкое обязательно нужно попробовать», и «вот это — сладкое» (в качестве одного из конкретных предметов), необходимо, чтобы всякий, кто может и кому ничто не препятствует немедленно так и сделал. Так вот, всякий раз когда согласно одной общей посылке пробовать не надо, а согласно другой общей посылке все сладкое доставляет удовольствие, а вот это — сладко (именно эта меньшая посылка влечет за собой действие), и если в душе вдруг появится сильное желание, то согласно общей посылке надо избегать того, чтобы попробовать. Но желание к этому влечет (оно ведь способно приводить в движение любую часть нашего тела). Таким образом, мы поступаем невоздержно в некотором смысле благодаря рассуждению и мнению, но не просто самому по себе мнению, а такому, которое лишь случайно совпадает с правильным суждением (ибо рассуждению разума на самом деле противоположно желание, а не мнение). Так что и по этой причине животные не могут быть «невоздержными», ведь у них нет способности к восприятию общего, а только единичные впечатления и память. Это, конечно, баловство. Социо-экономическая реальность у всех этиков в истории человечества была иной. Но в том-то и дело: это проблема не желания (которое в человеке извечно) или его контроля (которому мы учимся вот уже две тысячи лет и вряд ли прямо с понедельника начнем жить по-другому), и даже не его масштаба (хочу всего, всегда, везде и сразу — и могу это получить). Такая интерпретация кажется современной, но на деле она ничего не сообщает об именно текущей ситуации. Мы киваем, мы согласны — потому что все так и есть, все так и было, и все так и будет. Как можно уточнить эту интерпретацию? Одна из проблем капитализма — в его однобокости, в том, что человек сводится к тому, как он может себя монетизировать. Это может быть бесконечно наилучшая экономическая система (что любят доказывать его защитники), но какой в этом толк, если люди в ней несчастливы? Нет никакой абстрактной ценности — есть только вполне реальное ощущение жизни. Я, например, часто думаю об отсутствии этической модели, подходящей этой социо-экономической реальности. Модели, которая бы не только объясняла нам, что с нами происходит, и почему мы не такие уж особенные снежинки, но и рассказывала бы, а как можно прожить хорошую жизнь (тм) здесь и сейчас, в именно этих условиях. То самое нечто бОльшее, чем желание — что это в нашем случае? Что для моей индивидуальной жизни будет важнее, чем желать и удовлетворять, желать и удовлетворять? А одержимость грехами капитализма и его интерпретациями в духе this is why we can’t have nice things сама стала капиталистическим продуктом, поэтому ничего в себе не несет — только ту особенную разновидность скуки, которую и приносит «быстрый дофамин».

Проходила ремастер Syberia из 2002 года — мне кажется, для многих в нашем поколении «тм» это была одна из первых игр вообще. Тогда она произвела огромное впечатление и навеки в сердечке. Но еще заметила то, что в детстве заметно не было. Главная героиня — Кейт Уокер, молодая юристка из Нью-Йорка. Она приезжает в красивый альпийский городок, чтобы оформить продажу местной фабрики автоматов мега-корпорации. Автоматы в городке внедрены в жизнь повсеместно, это лифты, замки, музыкальные инструменты, водители поездов. В мире игры есть технологии — например, мобильные телефоны. Но все это — совсем не то же самое. Автоматы не делают жизнь удобнее, проще или эффективнее — они делают её ✨волшебнее✨ Кейт — из Америки, в которой есть только прагматизм, контракты, правила, пластик, эгоизм, безвременье, глупость и погоня за прибылью. И она попадает в новый мир, полный истории, предметов, переживающих вечность, гениальности, гуманизма, любви и погони за мечтой. Короче говоря, идеалов, буквально определяющих жизнь людей. Это не настоящая магия, но она ощущается, как что-то магическое. И вот Кейт втягивается в историю, становится частью чего-то, что началось сотни лет назад — едет на поезде, ищет гениального и не от мира сего инженера, который оставил своих автоматов по всей Европе, и понимает, что все, что она раньше считала важным, не имеет ценности. А что имеет? Реальный поезд, реальный фантастический мир, реальное путешествие, но путешествие не грустное и отчаянное, не от неприкаянности, а, напротив, потому что в этом путешествии только и бьется что-то живое в этом мире фальши и всякой глупости. Это история про мечты, безумие и вещи, которые придают жизни смысл на чисто индивидуальном уровне. Кейт Уокер оставляет позади все: маму, бойфренда, друзей, работу, чтобы прыгать с поезда на поезд, чтобы бесконечно путешествовать в поисках того, чего никогда найти, конечно, не получится — ведь сам путь и есть то, что ты ищешь. Её пытаются вернуть обратно, но она уже никогда не вернется. И вот что забавно. Европа в Syberia полу-выдуманная: вроде Франция, но город выдуманный; вроде был СССР, но фабрика выдуманная; вроде похоже на правду, но все же это не правда. Это клюква, то, какими эти места воображают те, кто никогда там не был. Но для Кейт Уокер любая Европа — выдуманная; Кейт — это осколок мира без истории, без чего-то существенного, за что человеку можно было бы зацепиться. Эта Европа оказывается для неё магическим миром, наполненным удивительными историями, красивыми пейзажами и магическими автоматами — и тут на самом деле неважно, реальная это Европа или нет, для Кейт Уокер, человека из пластикового мира ложных ценностей, это все — фантастика, сказка, страсть. В своем роде эпистемологическая фантазия: мамонты обретут реальность, если найдется кто-то достаточно безумный, чтобы в них поверить. Реальность будет такой, какой ты осмелишься её себе вообразить. Но в современном мире рассуждать об отношениях человека и технологий, кажется, еще страшнее, чем в нулевых. Тогда еще о чем-то мечталось, сейчас же технологии несут в себе только экзистенциальную тревогу: разрушают связи между людьми, создают зависимости, оглупляют, и все такое прочее. Вещи в мире Syberia буквально дают сдачи: они сопротивляются, обладают агентностью, направляют действия людей, напоминают, что граница между социальным и технологическим по большей части тоже выдумана. Материальный мир — это именно то, что удерживает нашу реальность от окончательного распада. Но сама по себе технология не несет в себе потенциала разрушения, она может быть созидательной — если создана из любви, для того, чтобы помогать людям, устанавливать с ними осмысленные связи. Хорошая оптика, чтобы думать о разнообразных всяких технологических новинках — это что-то, о чем мы мечтаем? Допустим, это прогресс; но прогресс кого и куда? Это что-то, что может присниться нам в самом прекрасном сне? Приближает ли это нас к фантастическому миру, в который хочется попасть? Делает нас лучше? Восхищает, удивляет? Если нет, то, вполне может быть, можно заняться чем-то еще.

Хорошо, однако, что все это (тм) уже было описано, например, в трактате «О свободе». (Я отдельно люблю именно такие пересечения нарративов и сюжетов, вплоть до языка и выбранных терминов. Современная логика производства контента, которую диктует логика потребления — алгоритмы, высокие скорости, битва за рассеянное внимание незаинтересованных людей и тд, — вынуждает авторов пилить рилсы и видеоэссе на ютубе, где подчеркивается какая-то особенность, срочность, уникальность, супер-мега-опасность, которая прыгает на нас, беззаботных, из-за угла с ножом ПРЯМО СЕЙЧАС. Ребята, чилл, все это давно описано, мы не уникальны, наша ситуация не особенная — возможно, она отличается какой-то своей глобализированной очевидностью, в том смысле, что это осознание происходит не только в умах кучки философов, поэтов и умников, оно как бы вывернуто наружу, сделано очевидной частью реальности, а не её внутренним правилом. Вопрос вот в чем: изменит ли это что-то, и какие у нас есть причины на это вообще надеяться). Я вовсе не думаю утверждать, чтобы самая неограниченная свобода выражать всевозможные мнения положила конец религиозному или философскому сектанству. Всегда найдутся люди узкого ума, которые, усвоив себе ту или другую часть истины, будут утверждать, что это вся истина, будут не только навязывать ее другим, но и действовать, как будто бы в мире кроме нее и нет никакой другой истины, нет ничего, чтобы могло даже хоть ограничивать или изменять ее. Я не отрицаю, что общая всем мнениям наклонность к сектанству не излечивается свободой прений, а напротив, даже возрастает вследствие этой свободы, раздражается ею. Вообще когда людям представляется истина, которой они до той поры не знали, хотя и должны были бы знать, то они обыкновенно восстают против нее тем с большим ожесточением, что она обыкновенно предъявляется им теми, на кого они смотрят, как на своих оппонентов. Но столкновение между собой различных мнений производит благодетельное действие не на страстных сектантов, а на умы беспристрастные и склонные к самообладанию. Зло, которого следует страшиться, заключается не в ожесточенной борьбе между частями истины, а в том, чтобы какая-нибудь часть истины не была уничтожена. Когда люди вынуждены выслушивать обе стороны, то есть надежда, что они познают истину; но когда они слышат только одну сторону, тогда заблуждения укореняются, превращаясь в предрассудки, тогда сама истина утрачивает все свойства истины и вследствие преувеличения становится ложью. Способность обсуждать обе стороны предмета, когда слышат только защитников одной стороны, - такая способность встречается едва ли не реже, чем какой-либо другой умственный атрибут, и поэтому, где не могут высказываться все стороны, там совершенно безнадежно, чтобы могла быть познана истина, и наоборот: тем надежнее достижение истины, когда каждая ее сторона, каждое мнение, заключающее в себе ту или другую ее часть, находит себе защитников, и притом таких, которые умеют возбудить к себе внимание людей. Итак, мы представили четыре различные одно от другого основания, по которым признаем, что для умственного благосостояния людей (от которого находится в полной зависимости и все материальное благосостояние) необходима свобода мнений и свобода выражать мнения. Повторим вкратце эти основания: 1. Мнение, которое заставляют молчать, может быть истина. Отрицать возможность этого, значит признавать себя непогрешимым. 2. Хотя мнение, лишенное возможности высказываться, и есть заблуждение, но оно может заключать в себе часть истины, как это по большей части и бывает, - и так как общепринятое или господствующее мнение редко или почти никогда не заключает в себе всей истины, то только при столкновении между собой различных мнений остальная непризнанная часть истины и может достигнуть признания. 3. Если даже общепринятое мнение не только истинно, а заключает в себе всю истину, но если при этом оно не дозволяет себя оспаривать и на самом деле не подвергается серьезному, искреннему оспариванию, то оно в сознании или чувстве большей части людей утрачивает свою рациональность и превращается в предрассудок. 4. Мало этого: делая себя недоступной критике, доктрина подвергает себя опасности утратить самый свой смысл, ослабить свое влияние на характер и поступки людей, и даже совершенно лишиться этого влияния, - догма превращается в пустую, совершенно бесплодную формальность, которая только занимает место без всякой пользы и препятствует зарождению действительных, искренних убеждений, исходящих от разума или из личного опыта.

У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга…

У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга вышла в издательстве Hackett, ее подготовили сразу шесть специалистов по Миллю. Решение изменить авторство они приняли на основании собственных свидетельств Милля и стилометрического анализа. Как нам рассказал специалист по Миллю Арсений Савелов: Официальное добавление Харриет Тейлор Милль в качестве соавтора к одному из важнейших текстов для всей европейской философии XIX века не следует рассматривать в качестве ревизионизма. Поскольку уже какое-то время исследователи отмечают, что в ее собственных ранних работах можно найти зачатки тех аргументов, которые мы видим в «О Свободе». Более того, сам Милль высказывался о значимости идей его жены. В посвящении к On Liberty и в Автобиографии Дж.Ст. Милль пишет: ❤️ Эта книга принадлежит ей столько же, сколько и мне ❤️ Мы работали над ней вместе ❤️ Мы снова и снова проходили текст заново, читая, взвешивая и критикуя каждое предложение; ни один мой текст не был так тщательно исправлен ❤️ О свободе было нашим совместным произведением в более прямом и буквальном смысле, чем что-либо еще, выходившее под моим именем ❤️ В книге почти не было ни одной фразы, которую мы не обсуждали бы вместе по нескольку раз Подобные детали показывают, что упоминание Харриет в предисловии недостаточно, она должна быть указана в числе соавторов. На этом фоне публикация книги только под именем Милля выглядит скорее как грустный факт викторианского контекста: без женского имени на обложке она, вероятно, легче воспринималась бы и лучше продавалась. При этом надо отдать должное тому, насколько трепетно Милль пишет о жене. Вообще эти места из Автобиографии невероятно трогательны. (Также нужно заметить, что у Милля есть отдельная работа О подчинении женщины, в которой содержатся классические аргументы в пользу равенства полов.) Но одно дело — возвышенные фразы вроде «ее память для меня — религия» или «она была вдохновительницей и отчасти автором всего лучшего, что есть в моих сочинениях». Другое дело — прямое указание на процесс работы. Историк философии Майя Мамедова рассказывает, что в историографии о Харриет Тейлор Милль сложились две противоположные позиции: Согласно традиционной точке зрения, Милль выступает ненадёжным рассказчиком: его изображают как эмоционально зависимого человека, идеализирующего сначала своего отца, затем Харриет. А её саму представляют как доминирующую, но интеллектуально второстепенную фигуру, чья роль сводилась к музе или редактору. Современные исследователи, напротив, рассматривают их союз как подлинное интеллектуальное партнёрство, признают Харриет самостоятельным философом и принимает свидетельства Милля как последовательные и достоверные, подкреплённые её собственными текстами о браке, терпимости и эмансипации. В рамках этой интерпретации Харриет предстает не только соавтором, но и независимым представителем либертарианской и феминистской мысли, чьи взгляды в ряде случаев по радикальности превосходили позиции Милля. Также в 2022 году О свободе исследовали с помощью стилометрии — анализа текста по малозаметным признакам вроде частоты служебных слов и других устойчивых особенностей письма. Исследователи сравнили корпус текстов Джона Стюарта, Харриет Тейлор и их совместных работ. Вывод был осторожный, но определенный: есть основания считать, что On Liberty написал не один Милль. Особенно сильный результат дала глава «Об индивидуальности»: именно она хуже всего соответствует гипотезе единоличного авторства Милля.

чем больше я погружаюсь в историю чего угодно