Вроде культурный человек

Я даже пока писала этот пост, думала — ну, это получается жестковато, требовательно, старомодно и даже как-то излишне. Совершенно понятно, что люди могут и должны совершать и признавать ошибки. Также совершенно понятно желание, чтобы в жизни и работе был, ну, прикол, а не только звериная серьезность. Бесспорно и то, что никто не может жить в соответствии с этим стандартом на сто процентов. Вопрос, однако, в том, стремимся ли мы хотя бы к тому, чтобы совершать меньше ошибок, хотим ли мы на самом деле соответствовать хоть какому-то стандарту. Прикол бесплотный — с этой позиции мы не можем спорить с плоскоземельщиком, антиваксером или просто кем угодно, с кем мы несогласны по принципиальным вопросам об устройстве реальности — потому что как так, мы что, пытаемся лишить человека дела и веры жизни? Нет-нет, в коем случае. Но все же мы спорим. Потому что если этого не делать, если не цепляться за принципиально важные моменты — у реальности уж точно не остается перед нами никакой ответственности, ведь мы попросту расписываемся в своем нежелании с ней соприкасаться. Это крайняя степень стремления к комфорту — лишь бы меня не тронуло ничего, что имеет хоть какой-то вес, смысл или ценность. Так, конечно, еще жестче получается. Oh well.

Почему мы верим сами себе? Почему мы можем доверять своим знаниям о мире, своему опыту, своей способности сделывать вещи? И по каким причинам это доверие может быть нарушено? Принято думать, что эпистемическое доверие к себе — это доверие своим когнитивным способностям: я знаю, что умею воспринимать информацию, запоминать, анализировать. Но почему? Ведь эпистемическое доверие к другим куда более сложно устроено: оно включает заботу о другом, нормативные ожидания и принятие этих ожиданий тем, кому доверяют. Когнитивные способности не могут заботиться или отвечать на нормы — значит, когда мы ставим знак равенства между «я себе доверяю» = «я опираюсь на свои когнитивные способности», мы исключаем именно то, что отличает доверие от простого полагания на (reliance). Об этом есть научная статья. Она длинная, но суть примерно такая: 1. Разница между «я полагаюсь» и «я доверяю». Когда я полагаюсь, я предполагаю, что некто обеспечит нужный результат. Когда же я доверяю, появляется еще два фактора с моей стороны — психологический (действие основано на том, что доверяемый позаботится обо мне/моей потребности) и нормативный (нормативное ожидание, что доверяемый постарается сделать лучшее из возможного, а не что он ну просто скорее всего справится с задачей), — и два ответных фактора со стороны того, кому я доверяюсь — готовность заботиться о другом/обо мне и принять на себя эти нормативные обязательства. Требуется также взаимная осознанность (может, и неявная). Я полагаюсь на водителя автобуса, на мост и на банковскую систему. Я доверяю своему партнеру. 2. Доверие эффективнее простого полагания. По трем причинам: забота и нормативные обязательства мотивируют того, кому доверяют, стараться; тот факт, что мне доверяют, формирует у меня представление о себе как о достойной доверия и мне хочется этому соответствовать; отсутствие доверия там, где оно ожидалось, воспринимается как недоверие и может запустить самосбывающееся снижение мотивации, вовлеченности и желания стараться (не веришь мне? ну и не надо). 3. Мы опираемся на себя, а не только на свои способности. Даже если когнитивные процессы работают автоматически, ими управляет некоторая личность, Я: я направляю внимание, отбираю и взвешиваю информацию, решаю, насколько глубоко нужно погружаться в вопрос и тд. Именно личность отвечает за эпистемические практики: выбирает, где учиться, что читать, развивает навыки критического мышления, проверяет себя на наличие предубеждений. Сам субъект, а не какой-то набор когнитивных способностей, несёт эту эпистемическую ответственность. 4. Самодоверие психологически возможно. Человек может заботиться о себе и своих эпистемических потребностях, предъявлять себе нормативные требования («я сделаю все, что в моих силах»), и в том числе принимать собственное доверие, то есть буквально заботиться о себе как о ком-то, кто мне доверился. И это приносит в том числе психологические плюшки — когда я сам к себе отношусь как к человеку, достойному доверия. 5. Но возможна и простая эпистемическая опора на себя — без доверия. Это происходит, когда я просто делаю на отъебись: то есть выполняю необходимые действия, чтобы не словить гору негативных последствий, без истинной заботы о своей эпистемической потребности и без нормативных обязательств перед собой. Это, в общем-то, тоже окей, но жить, не доверяя себе и не веря в то, что я смогу сделать лучшее из возможного, попросту…психологически тяжелее. Так вот, казалось бы, причем тут Виленская...не причем она тут, конечно. Но возьмем собирательный образ самоуверенного названного эксперта в интернете и его отношений со своей аудиторией. Что содержание этих отношений говорит о том, насколько у нас размыто эпистемическое доверие самому себе, представление об эпистемической ответственности, и даже уважение к собственным эпистемическим же потребностям? По сути, эксперт говорит: слушайте, я разобрался как смог, не хорошо и не плохо, просто как-то, и лучше разбираться я не хочу и не буду. Я не буду пытаться стать лучше или ставить перед собой какие-то более сложные задачи, потому что не хочу, чтобы мне было сложно. Не нравится — пройдите мимо. Да, это этическая слабость — в этот момент человек расписывается в отсутствии в его деятельности добродетели, искреннего стремления к хорошему, к наилучшему из возможного — но кого волнуют такие вещи? Только каких-то давно мертвых греков. Но это еще и отказ от эпистемического доверия самому себе: я знаю, что могу быть неправ, и мне плевать. Пальцем не шевельну, чтобы этого избежать. Эксперт готов не верить в собственную экспертизу — ему просто нравится называться экспертом, и все, что он делает — ради того, чтобы казаться. Ведь стремиться быть — слишком сложно, слишком высокая планка. Часть аудитории ему отвечает: а мы тоже себе доверять не хотим, нет у нас такой задачи! Мы хотим делать вид, что получаем знания. Нам нормально понимать, что знание может быть попросту ложным, то есть не быть знанием вообще. Мы тоже не ставим перед собой задач повышенной сложности (хотя бы какой-то сложности, по правде говоря), и отказываемся даже от самого стремления к получению знания. Вторая же часть аудитории хватается за голову, потому что да как так-то?? Что здесь происходит с эпистемическим доверием к себе? Его попросту не может быть. Ведь тот, кому доверяют, открытым текстом говорит, что доверять ему нельзя, я ваше доверие обману, и считаю это совершенно нормальным. И тот, кто доверяет, говорит — ой супер, то, что надо. Эксперт себе не доверяет, и это окей. Аудитория не доверяет эксперту и своему собственному знанию, ведь понимает, что не способна + не хочет отличить ложь от правды, и это тоже окей. И это не институциональная проблема, не проблема индустрии онлайн-образования, не проблема соцсетей, интернета, всратых отношений с медийностью и тд. Это попросту вопрос отношения к самому себе: чего я от себя жду, каким я хочу быть. Как говорила Ханна Гэтсби, не стоит себя обманывать, никто не выйдет отсюда более хорошим человеком. И это просто, да что тут скажешь, грустно.

И еще один интересный вопрос: все ли политфилософы — в том или ином смысле, злодеи, потому что понаписали разной степени злодейскости режимов и идеологий, или большинству из них просто не повезло? Многие люди проживают добродетельную жизнь не потому, что они более моральны или придерживаются каких-то более добротных этических норм. А просто потому, что они никогда не оказывались в сложной и неконтролируемой ими ситуации, когда любой моральный выбор будет невыносим или в любом случае плох. <...> Можем ли мы утверждать, что какие-то действительно серьезные интеллектуальные комплексы взглядов, априори более политически добротны, чем другие?

Мы живем при таких политических режимах, которые имеют особенность заявлять о некоей легитимности, не являющейся ни традиционной, ни естественной, ни трансцендентной. Наши законы не диктуются нам ни предками, ни космическим порядком, ни богами. На протяжении последних двух веков (не более того) – то есть весьма короткого отрезка времени по сравнению с пятью тысячелетиями, задокументированными памятниками письменности, – политические режимы отличаются тем, что они отражены в письменных законоположениях, а также тем, что заявляют о себе как о законных принципах и опираются на юридические нормы, превращающие волю человека в пружину политических отношений. Марсель Гоше, «Задачи политической философии» Философский кружок в этом году решил заняться политфилософией, а я и рада. Мне вообще кажется, что сейчас как никогда для обычной практической жизни нужна именно политфилософия. Она становится актуальной в моменты остро ощущаемого кризиса, потому что задается ключевыми кризисными вопросами: что с нами происходит, как мы оказались в этой точке, что именно мне именно здесь стоит делать? У этого кризиса множество названий. А я думаю вот о чем: впервые за длинную человеческую историю мы, человеки, во многом остались наедине друг с другом. Раньше у наших отношений всегда были посредники: традиции (мы обращаемся друг с другом так, потому что так принято); природа (потому что так положено нашим естеством); бог (потому что так придумала за нас и для нас высшая сила); порядок, Логос (потому что так объективно устроен мир). Но чем дальше — тем больше все эти вещи, так или иначе, «расколдовываются», лишаются своего однозначного, беспрекословного характера. Да, они все еще существуют. Существует государство Израиль, где божественное играет активную политическую роль; указ Пр-та РФ за номером 809 о традиционных ценностях; повсеместные гендерные, национальные и иные стереотипы; привычка объяснять любые свойства своего характера причудливым складом ДНК, работой нейромедиаторов или бактериями в кишечнике. Но все это уже не объединяет нас: не задает общие правила и условия для совместной жизни, что и является по сути политикой. Можно даже сказать, что происходит нечто обратное: появляется все больше легитимностей, у каждого она — своя, и это не приводит к объединению. Потому что прикол легитимности, права и порядка в том, что сообщество должно их разделять, иначе это уже не легитимность, а форма тирании. Состояние это не новое. В некотором смысле, мы в нем давно — еще со времен Французской революции, немецкого идеализма и подведшего под ним черту Ницше (диагноз Ницше мы так и не пережили до конца). Человек долгое время был жертвой подавлявших его природных и социальных сил — и, наконец, вырвался на свободу, «стал автономным субъектом своего собственного развития» по Маркузе. Промышленный бум, экономическое развитие как основа разума, рационалистическое подчинение природы (понимать природу при этом необязательно), серия фашизмов, и вот, мы находимся здесь. Это не какой-то новый и невиданный путь — мы топчем дорогу, которая давным-давно была описана. У каждого поколения есть соблазн говорить, что мы застали беспрецедентный момент в истории, что уже вот-вот и — заживем в утопии ИЛИ случится конец света, причем оба этих предсказания делаются на одном наборе вводных. Политфилософия позволяет увидеть, как развивались процессы радикальных трансформаций, как формировались — буквально — новые законные основания для новых форм сожительства и управления, которые прямо сейчас обуславливают нашу жизнь. И вопросы эти касаются не только глобальных политических систем типа национальных государств, международного права или решений Совбеза ООН. Политика всегда с нами в одной комнате — когда мы говорим друг с другом, совместно решаем рабочие или личные задачи, договариваемся, спорим, занимаем позицию в конфликте. Когда мы управляем другими людьми — на работе, в сообществе, в семье; когда управляют нами. Власть повсюду, вопросы о её легитимности и обоснованности — то есть о том, кто обладает в этой ситуации властью, почему, и что это вообще значит — тоже. Короче, политфилософия — практическая работа, и чем более кризисным ощущается наше обыденное существование, тем она кажется актуальнее.

Давайте еще о классике. Посмотрела последний сезон величайшего сериала Hacks (про первые четыре мы подробно поорали поговорили с моей подругой Леной в её подкасте, практически без спойлеров). А еще пересмотрела несколько серий наивеличайшего сериала «Зена — королева воинов» (подкаст — когда-нибудь обязательно). Подумалось, что у двух этих сериалов есть как минимум одно общее качество, несмотря на очевидную разницу в жанрах, времени, вообще во всем. Это — отношение к тому, как в них пишут главных героинь, постоянство персонажа как личности. Обе истории — про то, как не очень хорошие люди пытаются измениться ради любимого человека. Дебора в Hacks — злая, агрессивная, хамоватая, манипулятивная, контролирующая, эгоистичная, придирающаяся, очень требовательная к себе и к другим. Зену можно описать похожим набором эпитетов, но в условностях жанра она злая и агрессивная буквально — кровавая и массовая убийца, разрушительница миров. Да, это структурно разные истории. В Hacks больше конфликта между героинями, которые смотрят на мир принципиально по-разному, и эти взгляды бьются друг в друга. В «Зене» у них тоже есть конфликт, но другого характера — наивная доброта против матерого нигилизма, но чем дальше, тем чаще у них тоже случаются ценностные конфликты. Но вот что прикольно, и что «Зена» делает, мне кажется, даже лучше Hacks и уж точно лучше бОльшинства историй про трансформацию протагониста (а их — очень много самых разных). А именно: Зена на протяжении всех шести сезонов остается собой — злой, манипулятивной, саркастичной, жадноватой до силы, решающей все проблемы кулаком в нос. Она классная, но вообще-то она довольно неприятный во многом человек. В моменты кризисов, конфликтов и пиздеца она откатывается к своим заводским настройкам — она навсегда так и остается убийцей, которая пытается сделать что-то хорошее вопреки своей натуре. Иногда получается. Частенько — нет. Она не превращается в другого человека, не научается останавливаться, чтобы понюхать цветочек, мир никогда не наступает в её душе. В ситуации крайней злости она ударит или убьет самого близкого человека в её жизни, потому что, буквально, зыс ыз ху ши из. Её привычные способы решать проблемы не меняются, но мы видим, как она пытается поступить иначе. Это извечная борьба с самой собой, у которой нет и не может быть убедительно «хорошего» финала, в котором все живут долго и счастливо и творят добренькое добро. Поэтому мы получили шесть крутых сезонов. Hacks полагается на похожий ход, и отчасти поэтому этот сериал ощущается немного старомодным (и, может, поэтому в последнем сезоне они делают салют именно сериалу «Зена — королева воинов», потому что, видит бог, ну очень они похожи): Эва, например, меняется больше Деборы, как и Габриэль меняется больше Зены, но это потому, что в начале истории они обе — наивные дурочки, которым нужно приложить свои умозрительные ценности к реальности и множество раз получить по морде. Но их присутствие, вовлечение и безусловная любовь меняют наших закостеневших в дурных привычках кочерыжек, они становятся и мягче, и добрее, и научаются новым трюкам, но все равно, все же, все же, содержательно остаются собой. И это, конечно, трудно сделать — еще и так, чтобы наши героини оставались предельно, категорически лайкабл. Отдельное искусство. В «Зене» сохраняется изначальный промис истории, который и делает её интересной: злодейка пытается измениться через любовь. В Hacks изначальный промис под конец все же размывается, когда конфликт между героинями уже не получается поддерживать, когда остается только любовь. У бесконечных процедуралов типа там «Новичка», «Касла», «Люцифера» и тд и тп это и есть основная проблема: после того, как изначальный промис разрешается в первом же сезоне, все следующие сезоны становятся тупо про другое. Сюжет первого сезона «Новичка» — престарелый строитель решает изменить свою жизнь и стать ментом. Все остальные сезоны «Новичка» — про другое: престарелый мент пытается жить привычной жизнью мента. Бывает, что эти сериалы получаются хорошими (ну, типа «Новичка»...), но за счет того, что там срабатывают другие элементы, а вот изначальная какая-то прикольность исчезает. Есть чему у «Зены» поучиться, короче. И есть что-то в том, что в современном переполненном контентом мире чем-то свежим ощущается сериал, которому тридцать лет в обед.

Продолжаю про ценности раздумывать. Если бы люди не испытывали регулярные кризисы ценностей, коучи стали бы не нужны. Как, впрочем, и философы! И те, и другие работают с кризисами мышления о ценностях, пусть и по-разному. Коуч работает с индивидом и его индивидуальной жизнью, философ — с системами (политическими, онтологическими, метафизическими, экзистенциальными) и связями система-индивид. Так или иначе, наше общее дело — различать важное и неважное. Но и дружатся эти подходы тоже хорошо (ну еще бы, психология — это философия, duh). Ценностный кризис зачастую проявляется в том, что мне сложно отличить свое от чужого: что я думаю на самом деле, а не что я привык думать, научился думать, подсмотрел, как думать правильно. Это не проблема знания как такового — я могу знать очень много всего о мире, но очень мало знать о себе в мире. Это проблема различения. Различения чего с чем? Например: «Я не знаю, что для меня ценно». Ценности не даются нам как факты о мире — их нельзя вычитать в книге, составить объективный список. Ценности проявляются через наш жизненный опыт, lived experience. Аристотель называл такое «практическое знание» фронезис — знание не теоретическое, а такое, которое помогает понять, как именно мне стоит поступить именно здесь и сейчас. Это наше представление о том, что для моей хорошей жизни является благим, а что — не слишком, навык различать конкретное. Его можно исследовать, например, через аффекты: что вызывает у меня зависть, возмущение, гнев, восхищение, облегчение? Что цепляет, задевает меня сильнее всего, особенно в других? Где-то здесь скрываются наши истинные мотивации — например, гнев во мне может вызывать нарушение какой-то моей ценности. «Я не знаю, где я, а где — другие/другое». То есть: не могу отличить свои ценности от чужих, которые воспринимаются как объективные. Появляется безличный голос «так принято», «так надо», «так правильно», который маскируется под собственный. Сартр называл это «дурной верой»: свобода — это страшно, обреченность быть свободным — еще страшнее, поэтому лучше я обману себя и буду верить в то, что никакой свободы нет. Где я сдаю ответственность в руки анонимного «все так делают», «нельзя было поступить иначе», «это правильно»? Где-то здесь скрывается наш страх нести ответственность за только свои решения. «Не могу отличить свой голос от чужого». Кьеркегор писал, что толпа — это ложь, многие — это «тиран нашей эпохи». Не потому, что мнение толпы по определению плохое или неверное; просто оно анонимно, но претендует на полный контроль. Свое и чужое необязательно враждебны по отношению друг к другу содержательно (индивидуальная я вполне могу искренне хотеть чего-то из того, что одобряется толпой), но чужой голос часто звучит как приказ, страшилка или что-то стыдящее. Свой голос больше похож на согласие, укол интереса или отклик — как я бы откликнулась на вопрос или предложение дорогого дружочка. Это не какая-то умозрительная идея — эти голоса даже в пространстве нашей головы звучат по-разному. Например, если я хотя бы недельку попробую смотреть на себя так, как смотрел бы на меня человек, которому я искренне нравлюсь и который меня искренне поддерживает, что бы изменилось? В конечном итоге ценности проявляются через выбор, через поступки и различения уже на практическом уровне: что я могу сделать ради того, что мне важно? чем я могу поступиться, пожертвовать ради того, что мне важно? что мои поступки за последние несколько дней говорят о том, что для меня важно? если бы муха на стене (тм) отвлеченно наблюдала за мной в течение суток, что бы она потом рассказала подружкам — что для этого странненького человека важнее всего, вокруг чего организована его жизнь? И все такое прочее. (Кстати, с недавних пор есть местечки на коучинг, упоминания Кьеркегора необязательны, но возможны).

Коучинг, по большей части, бессмысленнен, если он не обращается к чему-то большему, чем просто цель, задача, проект. Все наши планы существуют в контексте. Деньги — простой пример; никому не нужен миллион долларов, если с этим миллионом ничего нельзя сделать, это просто куча бумаги, которая занимает место в квартире и мешает пройти к холодильнику. Когда мы говорим — хочу денег, мы на самом деле говорим — хочу иметь деньги, чтобы с их помощью сделать/иметь/быть Х. Этот Х и есть контекст коучинга. Зачастую Х отсылает нас к ценностям. Ценности — слово затасканное и потерявшее смысл. Мы часто говорим что-то вроде «моя ценность — это семья». Но что это на самом деле значит? По каким критериям семья из простого социально-экономического контракта превращается в ценность? Что такое для этого человека семья? Это спокойная жизнь, лишенная конфликтов? Тогда именно это — его ценность. Или, скажем, это возможность чувствовать себя любимым, уважаемым? Тогда это ценность. Семья, как и деньги — плейсхолдер, слово, которое занимает место для чего-то другого. В коучинге мы подходим к этой теме в два больших этапа. Первый — это, собственно, выяснение ценностей. А что там у нас на самом деле скрывается за красивыми словами семья, деньги, самореализация, интерес, сообщество, помощь? Второй — это разбор ценностей. Тот самый вопрос: «Как мне понять, что ценности, которыми я живу, действительно мои, а не чьи-то еще?». Или, как спросил бы экзистенциальный философ, «Как мне прожить аутентичную жизнь, быть собой, а не кем-то другим?» В ценностном аспекте коучинг — это и есть практика экзистенциальной философии. Экзистенциализм пытался вырваться из черной дыры объективности, в которую человека загнал Декарт и картезианская философия, считающая человека исключительно человеком мыслящим. Нет, говорит экзистенциализм: в первую очередь человек не мыслит, а существует, экзистенцирует в мире, и проживает его не объективно, а субъективно. И наше знание о себе, о мире, и о том, что для нас ценно, тоже субъективно. Субъективное знание отличается от объективного принципиально. Оно не может быть передано от одного человека к другому (своим ценностям нельзя научиться). Оно по своей сути парадоксально (я для себя — всегда пространство для открытий; то, что было истиной раньше, может измениться). Оно конкретно, а не абстрактно (относится именно ко мне, а не к человеку в целом). Каждый из нас отвечает за свою реальность — и за то, кем мы выбираем в ней быть. В объективности нет места для личности — все ценности всегда «внешние», объективно правильные (будь то религиозные или, скажем, научные; и социальные науки здесь не ушли слишком далеко от естественных). В мире объективных ценностей у нас не остается инструментов, чтобы отличить себя от другого — а значит, привнести в этот мир что-то, что ощущалось бы своим, продолжением самого себя. Субъективное существование, однако, хаотично, оно вынуждает нас остаться с собой один на один и разбираться с тем, сколько там енотов прикидывалось этим успешным, собранным человеком в пальто. А это все, конечно, бывает неприятно, потому что можно вытащить на свет о себе такие вещи, в которых себе-то самому не очень хочется признаваться. Поэтому частенько возникает диссонанс между распространенной этой коучинговой позитивной интонацией проблемкорешательства и, собственно, содержанием разговора.

Обожаю, когда видос для ютуба называют «передачей». Что-то в этом очень уютненькое, сразу как-то к ютубу теплеешь душой. Ну так вот, о душе-то. Само по себе сравнение исихазма (древняя духовная традиция и набор практик, которые лежат в основе православного аскетизма; например, те самые затворники) и буддизма интересное и, правда, звучит справедливо. И те, и другие наблюдали за умом и пришли к практическим выводам — и, если хорошо наблюдали, выводы не могли не быть похожи друг на друга, потому что предмет наблюдения у них был один и тот же. В буддизме это называется «тремя пилюлями», таблетками, лекарствами — pills. Как объясняет эту практику Геше Тензин Вангьял Ринпоче, «потому что на Западе все любят жрать таблетки!» (рил ток). Это три простые практики для освобождения от эмоционального возбуждения, негативных мыслей и разговоров и импульсивных привычек. Белая пилюля — осознание неподвижности в теле. Мы «принимаем» её, когда чувствуем физическое беспокойство или возбуждение. Её задача — успокоить разум и предотвратить необдуманные действия. Красная пилюля — осознание тишины. Она нужна, чтобы успокоить внутренний шум и не говорить необдуманно или резко — причем как с собой (в мыслях), так и с другими. Это не совсем то же самое, что сохранять молчание — задача именно в осознании тишины в голосе и в мыслях. Синяя пилюля — осознание простора в сердце и в уме. Её мы «принимаем», чтобы успокоить сильные эмоции и не принимать решений под влиянием гнева или паники. Когда наш ум взволнован, встревожен, напуган, то мы концентрируемся на просторе ума и осознании этого простора. По сути, это простые медитативные практики, к которым мы прибегаем, когда замечаем какое-то такое свое состояние, в том числе в виде неформальной медитации, то есть в течение дня, между делом. Необязательно сидеть на подушке. Энивей, насколько я понимаю, у всего этого (и многого другого) действительно много общего с психотехническими практиками в исихазме. В этом смысле интересно, почему буддизм пользуется такой популярностью за пределами востока, хотя различные формы медитации, по сути, уже «есть у нас дома». И вот тут комментарий о спасении души, конечно, ключевой: эдакий мирской, бытовой буддизм не требует, чтобы практикующие разделяли его сложные метафизические представления об устройстве реальности и принципы взаимозависимости, непостоянства, пустотности и всего такого прочего. Потому что ту самую психологическую/эмоциональную пользу можно получить и без этого всего, посидеть в тишине и неподвижности реально поможет, тут хошь верь, хошь не верь. А вот чтобы душа спаслась, надо верить в существование души, в существовании угроз для этой души, и в определенную форму этой души спасения. Чтобы получить пользу (в смысле того эмоционального, психологического, скажем так, блага, которое есть у истинно верующего человека) из этой веры, её и правда надо, прямо-таки по-настоящему, иметь. Это уже не практика и не техника, а то самое переживание, которое достигается (я предполагаю) совершенно иначе. Очень, короче, это все интересно.

Ютуб подбросил интересные размышления протоиерея Игоря Рябко про сходства исихазма (православной созерцательной практики) и буддийской медитации (YouTube, 16 минут). Грамотно говорит про «психофизический изоморфизм» — что методы выглядят похоже, потому что мы психобиологически одинаковые. И поэтому представители абсолютно разных конфессий пришли к тому, чтобы «нажимать» на одни и те же биологические «кнопки» организма: Если хочешь перевести нервную систему из режима сканирования угроз в режим покоя, то придётся замедлять дыхание, нагружать «речевой центр» циклической рецитацией (повторением короткой молитвы / мантры, или счётом, ноутингом и т.п.), убирать сенсорный шум за счёт телесной неподвижности. Он говорит про «три кнопки», но вообще таких механизмов больше, разумеется, и структурно схожи и механизмы, и стадии, и путь. Человеческий дух укоренён в биологии, но биологией он не исчерпывается. Представьте себе двух инженеров, которые живут на разных континентах. Они никогда не слышали друг о друге, говорят на разных языках, но перед ними поставлена одна и та же задача: им нужно придумать нечто такое, какое-то средство для передвижения по глубокому снегу. И независимо друг от друга, подчиняясь законам физики, гравитации, свойствам снежного покрова, оба инженера неизбежно изобретут лыжи. Притом эти лыжи будут похожи и по форме, и может быть даже по длине, по принципу скольжения. Но куда они поедут на этих лыжах, когда встанут на них, это уже другой вопрос. То есть метод одинаковый, а экзистенциальный вектор различен. Исихазм и буддизм — это два таких гениальных инженера. Они изучили рельеф нашей психики человеческой, нашей физиологии. Они поняли, что дыхание, сердце, внимание, слово — это единый связанный друг с другом механизм. И они построили эффективные, наверное, самые эффективные в истории человечества системы по укрощению хаоса человеческого ума. Конечно, при этом он делает в конце вывод, что «буддизм не ведёт к спасению души» — с этой формулировкой я не согласен, хотя и согласен, что разные цели приводят к разной реализации, — но вообще очень грамотный разговор от человека изнутри традиции.

В нескольких каналах встречала этот мем с кучей смеющихся смайликов, да и сама посмеялась. «Чувак открыл для себя подумать головой», хехехе. А потом подумала (да, сама...тоже своего рода интеллект 💅): учитывая, насколько все запутанно во множестве наук, изучающих человеческое мышление, и насколько мы не сильно продвинулись в понимании, как именно мы думаем (словами? картинками? какими-то мыслями? квалиа? а кто-то — ничем из вышеперечисленного, но явно остается человеком мыслящим?), выходит, что — а почему бы и нет? Вполне может быть, чат гпт, как и любая, по сути, вербальная коммуникативная ситуация, становится формой, которую может принять наш внутренний процесс мышления. Как раньше (помянем) делали обычные живые разговоры, вербальные инструкции и объяснения от значимых взрослых, чтение книжек и письмо слов. То есть, в некотором смысле, ничего особенного: вот у человека не было внутреннего монолога (а по разным попыткам это исследовать, его нет то у половины, то у семидесяти процентов людей. то есть: он либо есть не у всех, либо его нет не у всех), потому что, как мы знаем, чем дальше, тем меньше (особенно молодые) люди читают длинные сложные тексты, пишут длинные сложные тексты или ведут длинные сложные живые разговоры с людьми — а тут появилось именно языковое, словесное общение, и внутренний монолог проклюнулся. Другой, конечно, вопрос — что это за форма мышления, которую можно таким образом развить, а именно, в первую очередь, вопрос к такому качеству мышления как его самостоятельность. И это привычный разговор, мы его слышим с детства: решаем задачи без калькуляторов, отвечаем на вопросы без решебников, проходим тесты без гугла, тянем билеты и оцениваемся по тому, что можем сформулировать из своей головы в присутствии эксперта на время, и все такое прочее. Почему? Потому что иначе не научишься это делать, это знать, это формулировать самостоятельно. Это скучная, но правда. Недостаточно даже знать, как что-то делается — нужно иметь собственный опыт делания этого, чтобы мочь это сделать. Это очень уныло, потому что это было правдой тысячу лет назад и будет правдой через тысячу лет, если человек через тысячу лет еще будет. Ничего в этом смысле не изменилось. И каждый раз звучит аргумент: прогресс не стоит на месте, зачем мне знать, как делить трехзначные числа, запоминать какие-то факты, учиться формулировать самостоятельные мысли, без этого всего прекрасно можно будет обойтись. И это правда так, без этого всего можно обойтись, по чуть-чуть лишаясь навыков самостоятельности мышления. Мышление не существует без опоры на имеющийся материал и на опыт использования материала. Невозможно думать об истории, экономике, политике, управлении, маркетинге, столярке и гончарке, не имея собственного, непосредственного опыта в этих вещах. Поэтому, если ты уже умеешь — нет большой проблемы в том, чтобы воспользоваться ассистом, сэкономить время и ментальный ресурс. Не просто так люди мечтают, чтобы чат гпт лучше бы научился стирать, чем писать музыку. Но если этого предварительного опыта нет, получается мемная ситуация: есть кот, есть дверь, кот чего-то хочет, связанного с дверью, но эти простейшие единицы фактов не складываются в какой-то вывод без внешней помощи. Как переезд на другую планету, где привычные знаки больше не имеют внятного значения — в мире, где знаки для тебя ничего не значат, невозможно самостоятельно существовать (в данном случае — без подписочки на ии). Аутсорс смысла в коробку — вот, что страшно, и вот, чем бесит людей фраза «я спросил у чата гпт». We don't wanna know.