Местами 🕘 история названий (1)

А я всегда говорил, что аэропорт Омск-Центральный — на европейском уровне.

Почему мы говорим сорок, а не четыредесят? Интересные факты встречаются на просторах интернета. Кстати, в других славянских языках (например, в чешском, польском или болгарском) это слово так и осталось системным — čtyřicet, czterdzieści, четиридесет. Оказывается, слово «сорок» заменило древнее «четыре десять» из-за активной торговли мехом на Руси. В древности наши предки использовали логичное числительное (похожее на современные «пятьдесят» или «шестьдесят»). Однако пушной промысел полностью изменил русский язык. Соболиные и куньи шкурки были главной валютой Древней Руси. Чтобы сшить одну полноценную шубу, требовалось ровно 40 шкурок. Комплект из 40 шкурок заворачивали в специальную ткань или мешок для транспортировки. Этот тканевый чехол-мешок назывался «сорокъ». Слово «сорокъ» лингвистически близко к привычному слову «сорочка» (первоначально — рубаха, холщовый мешок). Охотники и купцы считали товар не десятками, а готовыми мешками: «один сорок соболей, два сорока...». Постепенно это удобное торговое слово вытеснило громоздкое «четыре десяте» из повседневной речи.

Издание "Пост-" переименовано в журнал "Ого".

Цепные псы, которым даже не нужна команда "фас".

Средневековые книги оказались не только носителями текста, но и биологическими архивами. Международная группа под руководством University College Dublin изучала вирус овечьей оспы — sheeppox virus, SPPV. Это заразная болезнь овец: она быстро распространяется по стаду, особенно опасна для молодых животных и бьёт по мясу, молоку и шерсти. Учёные искали следы вируса не только в костях и зубах древних овец, но и в пергаменте, потому что пергамент делали из кожи овец, коз и телят. Если животное было заражено в момент забоя, часть вирусной ДНК могла сохраниться прямо в листе рукописи. Учёные, о которых пишет SINC, проанализировали ДНК, сохранившуюся в листах древних рукописей, включая тысячелетние Йоркские Евангелия и Corpus Glossary — один из первых английских словарей. Опроверили 754 образца за период более 14 тысяч лет — зубы овец, пергамент, бумагу и патологический препарат 1917 года. В 39 образцах нашли ДНК вируса. Pirbright Institute отдельно пишет, что исследователи реконструировали 22 древних вирусных генома и обнаружили средневековую европейскую линию вируса, которая сегодня, вероятно, уже исчезла. Научный руководитель исследования Кевин Дэйли поясняет: "Пергаменты сохраняют не только нашу культурную историю, но и ландшафт болезней нашего скота в Средневековье" . В нескольких манускриптах ДНК вируса обнаружили на нескольких страницах одного и того же кодекса, а это указывает, что при изготовлении книги использовались шкуры заражённых животных. Вирус нашли даже в пергаменте из телячьей и козьей кожи — это может говорить либо о редких межвидовых заражениях, либо о загрязнении во время производства: шкуры могли вымачивать в одних чанах, листы могли соприкасаться, а животные клеи тоже могли переносить материал. Исследователи сопоставили ДНК из пергамента с древними образцами из зубов овец бронзового века. Так удалось проследить историю вируса овечьей оспы на протяжении более 3500 лет. Древнейшие следы нашли в пастушеских поселениях евразийской степи, а распространение болезни совпало с движением домашних овец в Европу. Ведущий автор Луи Л’От говорит: "Древняя ДНК патогенов полностью изменила наше понимание инфекционных болезней прошлого, и здесь мы показали, что пергамент тоже может сохранять ДНК животных патогенов". Он добавляет, что архивы и библиотеки по всему миру могут хранить генетические следы древних вспышек болезней у пастбищных животных. Главный научный вывод: основные линии capripoxvirus — группы, куда входят вирус овечьей оспы, козьей оспы и вирус нодулярного дерматита крупного рогатого скота, — разошлись примерно между 11 500 и 3 700 годами назад. Эта хронология совпадает с доместикацией животных и крупными перемещениями овец из степи в Европу. То есть речь не просто о старом вирусе, а о болезни, которая могла идти рядом с распространением скотоводства и влиять на еду, шерсть, кожу, торговлю и выживание пастушеских обществ.

Российские гроссмейстеры назовут эту историю «кошмаром для российских шахмат», о девушках напишет даже New York Post. Камера №16 фиксирует, как девушка в светлых джинсах подходит к столу судей, смотрит результаты жеребьевки — кто где сидит и с кем играет. Потом, озираясь, идет к столам: под одним оставляет пакет, затем идет к соседнему. В руке девушки видно флакон, в ней — ртуть, примерно на три градусника. Она выливает её перед белыми фигурами и растирает ферзем. Потом кладет белого ферзя на родную клетку D1, оборачивается, убеждаясь, что никто ничего не заметил, и спокойно идет к выходу. Потом она же «первая заметит», что её сопернице стало плохо: 40-летняя Амина Абакарова — легендарная личность в республике, многократная чемпионка Дагестана и СКФО. Она знала Уму, которую попыталась отравить, с детства. Обе — Ума и Амина — блестящие шахматистки: сильные, известные. Не раз играли друг против друга — борьба была напряженной, кто выиграет, предсказать было сложно. Амина свыше тридцати лет в шахматах, Ума — примерно вдвое меньше, но у нее больше титулов. Одну в народе именуют королевой, другую — принцессой шахмат. Прямо сейчас, на сайте журнала Пост- Спецкор журнала Пост- Ирина Бабичева отправилась в Дагестан, чтобы выяснить, что поссорило двух самых талантливых шахматисток Дагестана — и чем для них обернулась ртутная месть.

Умерла Глория Стайнем — одна из самых узнаваемых фигур феминизма второй половины XX века. Журналистка, активистка, соосновательница журнала Ms., человек, который десятилетиями ездил по университетам, митингам, встречам и конференциям, хотя сама признавалась, что публичные выступления её пугали. Она родилась в 1934 году, начинала как репортёр, писала о политике, правах женщин, абортах, дискриминации, работе и власти. В 1972 году вместе с другими редакторками запустила Ms. Magazine — журнал, который сделал феминистскую повестку частью массовой американской прессы. Стайнем скончалась 2 сентября Стайнем в Нью-Йорке в возрасте 92 лет. На следующий день The New Yorker опубликовал её последнее эссе. Это попытка самой Стайнем объяснить, что в её жизни оказалось главным. Стайнем пишет, что стала писательницей, потому что не хотела говорить вслух. Письмо казалось способом избежать публичности. Но как только она начала писать о собственном опыте, её стали звать выступать — в университеты, женские группы, на общественные встречи. Так журналистка постепенно превратилась в активистку. В её биографии феминизм вырастает не из теории, а из действия — она называет себя "странствующей организаторкой", человеком, который помогает другим людям увидеть, каким мир может быть. Большое место в последнем эссе Стайнем занимает Индия. После колледжа она провела там два года и, по её словам, именно там поняла, насколько узким был её американский опыт. В Индии она встретила активистов Ганди, участвовала в поездках по деревням, увидела политическую работу на практике. Позже она признавала, что эти годы сильно повлияли на её представление о феминизме. Стайнем пыталась снять с феминизма ярлык войны полов и борьбы с мужчинами . Она писала о конкретных требованичх социального, экономического и политического равенства людей — независимо от пола, расы и происхождения. Она признаёт в эссе, что само слово "феминизм" постоянно демонизируют. Но, по её мысли, так происходит с любым явлением, которое призывает к равенству: оно опасно для тех, чья власть держится на врождённом преимуществе. Можно спорить о терминах — феминизм, вуманизм, гуманизм, эгалитаризм, — пишет активистка, — но суть остаётся прежней: каждый человек должен быть признан прежде всего полностью человеком. А уже потом может начинаться борьба за права конкретных полов. Стайнем напоминает: "равенство всё ещё исключение, а не правило", женщины выполняют большую часть неоплачиваемого труда в мире, но владеют меньшей долей собственности. Они чаще сталкиваются с неграмотностью, голодом, торговлей людьми и домашним насилием. Но это не текст отчаяния. Скорее наоборот. Стайнем пишет как человек, проживший достаточно долго, чтобы видеть не только откаты назад, но и изменения. Она помнит время, когда женщин буквально не замечали в публичном пространстве, когда мужчины-журналисты могли смотреть на комнату, полную женщин, и говорить: "Здесь никого нет". И она видела, как это менялось — через кухонные разговоры, выборы, редакционную политику, уличные движения, международные организации и личные решения. Главная мысль её последнего эссе не в том, что история обязательно движется вперёд, а в том, что прогресс не гарантирован, но становится возможен, когда люди снова и снова делают равенство нормой — дома, на работе, в политике, в языке, в отношениях. Поэтому последнее эссе Стайнем читается не как завещание, а как непафосная инструкция: не ждать великого момента, не искать героя, не превращать движение в памятник — а просто каждый день относиться к другому человеку как к равному — и строить вокруг этого законы, привычки, редакционные правила, семейные традиции, партии и публичные и частные разговоры.

В связи с посещением 115-го аэропорта в истории моих путешествий составил большой рейтинг всех аэропортов Европы, России, Турции, Южного Кавказа и Центральной Азии (не только тех, в которых был сам). ✍️ Методика была следующей: — сначала делим все аэропорты на пять групп: A (от 100 регулярных направлений), B (от 50 до 100), C (от 20 до 50), D (10-20 направлений), E (малые аэропорты, обслуживающие на регулярной основе меньше 10 направлений), — аэропорты из группы A и B могли получить максимум 12 баллов: за транспортную доступность (по одному баллу за расположение не более чем в 10 километрах от города ⬆️; наличие железнодорожного сообщения с городом — в виде метро или аэроэкспресса, например 🪣; наличие регулярных рейсов общественного транспорта из города в аэропорт, в том числе, ночных 🚍; и возможность добраться до аэропорта из центра города в течение получаса ▪️), инфраструктуру (более пяти кафе в зоне landside — то есть до досмотра 📕; наличие общедоступных зарядок для телефона ⚡️; общедоступных фонтанчиков с питьевой водой 🚰; наличие WiFi 🖤; наличие возможности переночевать в аэропорту 🛌), а также 1-2 балла можно было получить, если аэропорт работает над своим брендом, интересен с точки зрения архитектуры 🗼 или поддерживает локальную идентичность. 💯 В результате по первой категории — свыше 100 регулярных направлений — места в топ-20 (всего оценивали 70 аэропортов этой категории) распределились так: 🛫 1 место — аэропорт Каструп (Копенгаген) и аэропорт Цюриха — оба набрали максимальные 12 баллов. Копенгаген-Каструп 🇩🇰 — практически идеальный аэропорт по нашей системе: быстрый доступ из центра, метро и железная дорога прямо у терминалов, круглосуточный общественный транспорт и полный набор пассажирской инфраструктуры. Максимальные 2 балла в третьем блоке — за сильную традицию датского модернизма, цельный скандинавский дизайн и собственную визуальную идентичность. У Цюриха 🇨🇭 очень сильная транспортная интеграция: железная дорога и трамвай непосредственно в аэропорту, быстрый путь до центра и работающий ночью общественный транспорт. 🛫 Вена (VIE 🇦🇹), Хельсинки (HEL 🇫🇮), Амстердам-Схипхол (AMS 🇳🇱), Варшава-Шопен (WAW 🇵🇱) и Мадрид-Барахас (MAD 🇪🇸) попали в топ благодаря редкому сочетанию транспортной доступности и практически полного набора пассажирских удобств: все связаны с городом железнодорожным транспортом, позволяют сравнительно быстро добраться до центра, имеют ночное сообщение и набрали максимум по инфраструктурному блоку — питание, бесплатные зарядки, питьевая вода, Wi-Fi и возможность находиться в терминале ночью. 🛫 В топ-20 в категории крупных аэропортов также вошли Ницца 🇫🇷, Берлин-Бранденбург 🇩🇪, Франкфурт 🇩🇪, Гамбург 🇩🇪, Мюнхен 🇩🇪, Афины 🇬🇷(хотя от центра города до аэропорта там ехать около часа), Болонья 🇮🇹, Рим-Фьюмичино 🇮🇹, Лиссабон 🇵🇹 , Порту 🇵🇹, Барселона 🇪🇸, Малага 🇪🇸 и Стокгольм-Арланда 🇸🇪. В следующей части расскажу, как распределились места в группе B — аэропортов, из которых летают меньше, чем в 100 направлений.

Немецкие медиа реагируют на закрытие Кремлём Гёте-института в России. Ранее немецкие власти обвинили российские спецслужбы в попытке организации теракта в аэропорту Лейпцига и закрыли Русский дом в Берлине.

Вчера исполнилось бы 85 лет Сергею Довлатову. Вот #четыретекста, которые помогут нам лучше понять значение этого писателя для нас всех и нашей культуры. James Wood — Sergei Dovlatov and the Hearsay of Memory, The New Yorker Лучший англоязычный вход в Довлатова как в большого писателя, а не просто эсмешного советского эмигранта". Вуд пишет о " Заповеднике", "Зоне", "Чемодане", эмиграции, свободе и памяти — и хорошо объясняет, почему у Довлатова вещи сами по себе почти ничего не значат, а важны истории, которые они тащат за собой. Текст вышел как послесловие к английскому изданию Pushkin Hills. Masha Gessen — The Songs of Sergei Dovlatov, The New York Review of Books Большой эссеистический текст Гессен о том, как Довлатов изменил границы русской литературы, хотя его стиль выглядит лёгким, коротким и почти разговорным. В тексте есть и биография: невозможность нормально печататься в СССР, первая книга за границей, Нью-Йорк, "Новый американец", переводы, публикации в The New Yorker. "Заповедник", Полка, с комментариями Полины Рыжовой Это русскоязычный разбор одной из ключевых довлатовских книг. Хорош тем, что не просто пересказывает сюжет, а показывает связи Довлатова с американской прозой, русским фельетоном, ОБЭРИУ, ленинградским андеграундом и пушкинским мифом. Там же подробно разобрано, почему «Заповедник» устроен не как бытовая повесть про экскурсовода, а как текст о писателе, который пытается понять, что ему делать со словом, жизнью и собственной несостоятельностью. Это удобный текст, если хочется перечитать самого Довлатова осмысленнее. Особенно полезен перед " Заповедником": после него видишь не только смешные сцены, но и всю пушкинскую конструкцию внутри. Marat Grinberg — Invisible Man: Has the Soviet Philip Roth Found Peace in a Cemetery in Queens?, Tablet Очень интересный англоязычный текст о Довлатове как русско-еврейско-американском писателе. Гринберг пишет о "Невидимой книге" , "Зоне" , "Заповеднике" , "Новом американце" , еврейской эмиграции, моральной неоднозначности и довлатовской одержимости собой — с параллелями к Филипу Роту. Этот текст полезен именно нестандартным углом. В России Довлатова часто читают как "нашего ленинградско-эмигрантского автора" , а здесь он помещён в американский и еврейский контекст. Получается другой Довлатов: не только советский человек на выходе, но и писатель, который в Америке так и не стал до конца "американским" , хотя именно там получил признание.