Пришла и говорю

Дорогие друзья. Я давно забросила этот канал, но сейчас воспользуюсь , чтоб и здесь написать , что в телеге создали аккаунт «Анна Наринская» и просят денег. Не верьте и не отвечайте!!!!

«Сожжения книг, растлевающих немецкую молодежь, организовывались нацистским Немецким студенческим союзом и гитлерюгендом с марта 1933 года в рамках «Акции по устранению негерманского духа». Самое масштабное сожжение книг было проведено 10 апреля 1933 года в Берлине на Опернплац. Было сожжено 25 000 томов. Писатель Оскар Мария Граф, чьи книги не только не были сожжены, но даже попали в список рекомендованной нацистами литературы, обратился с открытым письмом к нацистским властям Германии: «Я не заслужил такого бесчестья! Всей своей жизнью и всеми своими сочинениями я приобрел право требовать, чтобы мои книги были преданы чистому пламени костра, а не попали в кровавые руки и испорченные мозги коричневой банды убийц». После чего его книги попали в список сжигаемых, а сам он эмигрировал». (Из примечаний к книге Себастьяна Хафнера «История одного немца»)

Владимир Гандельсман, с которым нам посчастливилось жить в одно время: _______________ у окна я пью с тобой, нелюдь. душа не болит. тем более, наледь глаза стекленит. ты помнишь, намедни здесь был человек? он знал, что целебней, и к слову прибег. но прежде он выбил окно – за окном (ты выпил? я выпил), объятый огнём, кричал ещё кто-то. (по новой? налей) той ночью охота велась на людей. «есть матери, дети, – сказал человек, – есть горе на свете. отныне навек будь там, где унижен, замучен, распят живущий и выжжен взращённый им сад». что ж, будем. я выпью за это с тобой, мы скованы цепью, подлец, ледяной.

Я бы хотел, чтобы вы кое-что узнали. Вернее, услышали.  Например, вы услышите, как все началось:  «В конце того вечера, когда я прочитал ей поэму, она рассказала, как Инна Эразмовна, ее мать, прочитав какие-то стихи Ахматовой (или даже выслушав их от нее?), неожиданно заплакала и проговорила: „Я не знаю, я вижу только, что моей дочке — плохо“. „Вот и я сейчас вижу, что вам — плохо“. Собственно говоря, с этого дня мы и стали видеться часто и разго­варивать подолгу». Книга Анатолия Наймана «Рассказы о Анне Ахматовой» давно стала классикой. Ее переиздания выходят едва ли не каждый год. Она переведена на десятки языков мира. О чем она? О Анне Ахматовой (именно «о», не «об»! так у автора, и это неспроста)? О Петербурге? О Ленинграде? О поэзии? О европейской культуре? О дружбе? О XX веке? О вере?  О чем-то, что в слова не умещается и без чего мы вряд ли сможем жить. Нам повезло. В 1959 году молодой поэт Анатолий Найман знакомится с Анной Ахматовой. Он становится ее собеседником, соавтором по переводам и литературным секретарем. Через 40 лет, в 1989 году, выходит его книга — не только о разговорах с Ахматовой, но и о литературе как таковой. А спустя еще три десятилетия, в 2021 году, он прочитал эту книгу вслух для нас с вами. И не просто прочитал, а дополнил новыми главами.  Найман записывал эту книгу у себя дома. Он сидел за большим круглым столом. Перед ним — микрофон, книга, листы бумаги. Стакан воды. Оглядитесь —на полках фотографии его друзей и родных. Бродский, Дашевский, Ахматова. Его рано умерший сын — Михаил Найман. Цветы в вазе. Книги. Картины. Большое окно почти во всю стену. Когда мы договаривались с ним, я попросил делать пояснения по ходу чтения. Так, чтобы было ощущение, что он сидит напротив вас и обращается именно к вам. Он так и сделал. Вы сможете слышать, как автор переворачивает страницы своей книги. И от этого кажется, что рядом не только он, но и герои его книги. И что все они говорят лично с вами и именно для вас.  В этом январе, в январе 2022 года, Анатолий Найман умер.  Когда включаешь «Радио Arzamas», ты слышишь его голос. И мы, временно оставшиеся, получили от него то, что может служить и утешением, и напутствием, и помощью в строительстве чего-то нового.  Найман не дожил до февраля 2022 года. Но он чувствовал наступление мерзости и беды и помогал в поисках противоядия. Чтобы мерзость и подлость не проникли в тебя, не смели тебя и чтобы ты не забыл в себе человеческое. Найман был не только удивительным поэтом и писателем. Он скрепляет несколько поколений русской культуры. «Рассказы о Анне Ахматовой» делают реальным и единственно существенным мир великих теней. Ахматова, Блок, Серебряный век, а там уже недалеко и до Лермонтова с Пушкиным. Недалеко — вот важно слово. Книга Наймана — такой мост. Еще потому я счастлив, что мы успели ее записать его голосом. Так и должно было случиться.  Что же делает он и его голос? Оказываясь внутри книги Наймана, в присутствии его мира, в шуме свободной культуры, мы видим: стихи, картины, книги — не параграфы из пыльного учебника, не отвлеченное знание, а что-то очень живое, даже жизненно необходимое. Это мир, имеющий прямое к тебе отношение, к твоей жизни, и книга — входной билет, приглашение. Или даже предложение. Помощи? Утешения? Любви? Я не знаю. Но знаю: нам повезло, мы с вами попали в особое поле.  Вы услышите:  «Попадающий в поле притяжения Ахматовой — все равно: стихового, биографии, легенды, — еще не вполне понимая, в чем оно состоит, неловко формулируя, ощущает в нем что-то жизненно главное. Попадающий в поле ее притяжения вдохнет, приподняв крышку, остатки атмосферы уже исчезнувшего на земле состава, уткнется в содержимое забытого назначения, прочтет хвостики слов неопознаваемого языка… и не прогадает. Это жизненно главное потому, что все остальное для жизни не главно». Я думаю, эта встреча и эта книга нужны сейчас. Если вы прочитали мой текст до этого места, то нужны именно Вам. И тем, «кому сейчас плохо», — особенно. Помните? С этого все начинается.

из всех политических дел, дело Юлии Цветковой вызывает у меня самое постоянное возмущение. для начала, это не очень политическое дело. это общественное, культурное дело. поставил человек спектакль, разместил рисунок в интернете. ну и что? это история про разнообразие. оно вполне могло вызвать: - городское беспокойство: ханжи возмущены! пришли на спектакль с помидором! + дискуссию в пабликах - вялое внимание местного департамента культуры: с тех пор на спектакли со словом «розовый» с тех пор должна была ходить тётка в сером пиджаке и периодически цыкать. но оно точно не должно вызывать внимания правоохранительных органов. потому что право — это не мораль. и тут государственники могут возразить, что дело Юлии — это как раз следствие того, что на её защиту вдруг встали многие — от международных общественных организаций до звёзд в РФ. и, значит, возогнали историю. собственно, это общественные движения смешивают право с моралью, мы же видим, что это происходит в миту, ну и так далее. это неверно. дело Юлии Цветковой — это дело, от которого всерьёз страшно многим. она не радфем, не шла на режим, её история произошла в небольшом и типичном городе. короче, на её месте может себя представить почти каждый человек. я думаю, чиновникам тоже стрёмно читать про дело Юлии Цветковой. и многим её заочные обвинителям очевидно, что на её месте могут оказаться они. поэтому её дело обрело такую поддержку. но Юлия и её мама при этом уникальны. они продолжают действовать так, будто мир работает по традиции. моральные помидоры — горожанам. уголовные дела — преступникам. кесарю — кесарево. богу — богово. то есть дело Юлии Цветковой — это не дело «прогресса активизма против замшелости чинуш». это дело про возможность регулярной и осмысленной творческой жизни вне столичных тусовок. против этой жизни — совместность силовиков и людей с опытом тюрем и преступлений, из-за которой дело приобрело свой ужасный оборот. сейчас пишут про три года колоний, которые требуют прокуроры. в последнее время про дело Юли говорят меньше, и в основном уже в узких кругах. мне важно напомнить о нём и рассказать тем, кто, возможно, не знал или не задумывался о том, почему история про художницу в Комсомольске-на-Амуре касается таких разных нас. она касается.

Бедный Пушкин

Президент Института национальной стратегии Михаил Ремизов на ассамблее Совета по внешней и оборонной политике, предельно откровенно и ясно: "При Василии III, чтобы взять Смоленск, за два года пришлось организовать три осады. Большие жертвы среди наступающих, упорнейшее сопротивление местного русского населения. Пример Смоленска – хорошее напоминание о том, что не стоит слишком переживать из-за наступательного характера действий на западнорусском фронте и дефицита поддержки местного населения. Так было с самого начала. Мы брали то, что считали своим. Когда Иван III объявил себя великим князем всей Руси, это решение было ни на чём не основано с точки зрения тогдашнего политического порядка, но оно стало основанием нашей дальнейшей национальной судьбы. И это лишь одно из тех решений, которые создали Россию как таковую". ( via Константин Скоркин)

Я пошел на выставку Шагала, чтобы встретить тех, кто не уехал. Оказалось, их не так уж мало: были там Наташа, Юля, Алла, были Рабинович и Хаймович, Саша, Маша, Вова, доктор Пальчик. Алла говорит: «Мы послезавтра». Юля говорит: «Мы на подходе». «Там нельзя, – откликнулась Наташа, – там нельзя, но здесь невыносимо». «В Раанане, – отвечает Саша, – тут, у нас, все очень даже можно: можно жить, работать можно дружно». «А у нас, под Вашингтоном, душно, – Вова говорит, – и нет работы». Маша возражает: «Здесь прелестней – швабский воздух, пиво, черепица...» Доктор, доктор, надо ль плакать, если Диделя давно склевали птицы? Рабинович сел на стул при входе – он в летах, и у него одышка. А Хаймович – тот совсем мальчишка, правда, он в Освенциме задушен и скользит, как облачко, вдоль зала. Я пошел на выставку Шагала, но тебя на выставке не встретил. Только край оливкового платья над зеленой крышей промелькнул. Михаил Яснов 1992

20-21 мая в Москве состоится Международная научная конференция "Еврейский антифашистский комитет в СССР: история, память, уроки", приуроченная к 80-летию создания ЕАК и 70-летию казни его руководителей. Конференцию организовывает российский фонд "Холокост". Как оказалось, в конференции планируется участие таких известных спецов-практиков по холокосту (со строчной буквы) и антисемитизму (в смысле, практикующих отрицателей Холокоста и антисемитов) как Александр Дюков и Владимир Симендей из фонда "Историческая память". Штош, тт. Щербаков, Александров, Абакумов и лично Усатый, были бы довольны. Лучшего плевка на память ЕАК в России придумать не могли. Для тех, кто забыл или не в курсе: Россия до сих пор не признала (можно даже сказать, отрицает) роль Советского Союза в геноциде еврейской культуры в СССР в 1948-1952 годах. Не говоря уже о более позднем периоде.

Целый день разбираю архив Наймана. Немного плачу, немного смеюсь. Больше плачу. Окей, там есть письма Ахматовой («Дорогой Толя, у Данте все таки..»), Бродского («А.Г! Ходом идите в за билетом и тю»), Довлатова («Дорогие Галя и Толя! Простите пьяную сволочь»). Но все это тонет в массе писем вообще. Погребено в толще этой прекрасной эпистолярной культуры, которую не возобновить. Я беру и начинаю читать с любое письмо с любого места. Я не знаю, может это все были какие то неидеальные люди (про Бродского и Довлатова мы уж точно знаем, что не идеальные), но какая в каждом слове любовь к частности, к частной жизни. Вот просто к жизни, ежедневной, даже мещанской, но жизни как таковой. У меня конечно сейчас мозги как то особым образом развернуты, но я буквально везде между строк читаю «Лишь бы не было войны». В письмах наймановских товарищей по Техноложке и его друзей-поэтов, (все они пережили эвакуацию, у большинства отцы прошли войну, у некоторых - убиты) и конечно в письмах его родителей (мой дедушка был толстовец (еврей-толстовец!) и еще при царе сидел в тюрьме за отказ от воинской повинности). Везде в этих письмах – взгляд внутрь. Внутрь себя, внутрь отношений, внутрь языка. Какое там вставание с колен и величие страны - ффу. Важна жизнь. Жизни. Дыхание. Эти письма рассыпаются в руках. Края бумаги крошатся. Штемпелей не разобрать. Они ощущаются почти папирусами. Во всяком случае частью совсем другой цивилизации. Которую мы подвели