Пруст и около

«Во времена моего детства уместным в свете считалось только то, что относилось к консервативному обществу, и в приличном салоне никак не могли принимать республиканца. Те, кто жил в светском обществе, воображали, что запрет на приглашение в гости «оппортуниста», а тем более ужасного «радикала», так же вечен, как масляные лампы и конка. Но общество подобно калейдоскопу, который время от времени встряхивают: расположение стеклышек кажется неизменным, но на самом деле от каждой встряски оно меняется и складывается в новый узор. <...> ...когда общество на какое-то время застывает в неподвижности, те, кто к нему принадлежит, воображают, что больше никаких перемен уже не будет; так, видя, как входит в жизнь телефон, они не желают верить в аэроплан» (пер. Баевской) (Хитрая мысль, которую он сам вроде бы оставил на периферии. Когда новые технологии и машины становятся единственным достоверным сигналом движения времени. Не верить в социальные перемены или в то, что люди могут меняться, - норма (сейчас тем более), а не верить в аэропланы - смешно.)

В издательстве Ad Marginem вышла книга статей и эссе Пруста. Тот же состав, что в издании 1999 года (которое, впрочем, уже раритет), но перевод обновлен и уточнен, в том числе в некоторых существенных деталях. Рада была принять участие в работе над этой книгой. Ее лучше читать, понимая, что это в основном как бы случайные заметки и иногда совсем черновики, и ловить волшебные моменты, где начинает звучать Пруст в полную силу. Хотя - как просто сборник очень непредсказуемых размышлений об искусстве она тоже работает.

Забросила этот канал: сначала потому что заболела, потом - потому что решила, что лучше собрать в книгу мой опыт объяснений, лекций, заметок для тех, кто берется читать или перечитывать «Поиски». Книжка вышла, еще не в магазинах, но пока можно написать на books-ok.academy@mail.ru , если кто-то захочет проявить оптимизм или поддержать нас с нашим несвоевременным проектом. Мы получили тираж утром 24 февраля, и название «Время Пруста» моментально стало анахроничным. Я могла бы сказать: какая-то есть здесь правда - как бы то ни было, в первый раз его время наступило сразу после войны в 1919-м. Но аналогии не нужны: наше падение глубже, учиться нам будет нужно уже у немцев, а не у французов. Единственный оставшийся смысл - теперь уж если читать книги, то те, что не спешат вас соблазнить складной картинкой и звонкими идеями. Если литература и может стать противоядием, то только такая. Нет войне; останемся читателями.

официальное поздравительное письмо лауреату от гонкуровских академиков

Thierry Laget. Proust, prix Goncourt: Une émeute littéraire. Gallimard, 2019. Тьерри Лаже. "Пруст, Гонкуровская премия: литературный бунт" В декабре 100 лет со дня, когда Пруст получил Гонкуровскую премию за "Под сенью девушек в цвету". Никаких больших секретов в этой истории уже нет, но в свежей книге много интересных подробностей, особенно о закулисье премии и о первых реакциях. "Бунт" в названии книги относится не только к неожиданному решению жюри, но и, наоборот, к яростным протестам против него. Как известно, присуждение Прусту премии - тогда еще новой, но уже престижной - выглядело очень скандально. Во-первых, в это время премия еще сопровождалась серьезными деньгами и должна была поддерживать молодые таланты - поэтому все хором возмущались, что Пруст слишком старый (аж 48 лет) и слишком богатый (на самом деле уже нет). Во-вторых, фаворитом сезона был Ролан Доржелес, герой войны, заведомо более популярный и вообще идеальный во всех отношениях кандидат - поражение только добавило ему симпатий журналистов. В-третьих, локомотивом кампании за Пруста оказался Леон Доде - в основном потому что его убедил брат Люсьен, самоотверженно пропагандировавший Пруста многие годы. Правый националист Леон надолго ослепил всю левую прессу, для которой Пруст стал "кандидатом Доде". Лаже еще добавляет комизма, разбираясь в политических взглядах соперников: Пруст определенно левее Доржелеса, но кого волнует, что там писатели думают, когда можно сочинить такой отличный классовый конфликт. Правые же из одного антисемитизма автоматически будут плеваться в сторону Пруста еще много лет, несмотря на Доде. В общем несколько месяцев после премии все парижские издания дружно садились в одну и ту же лужу в полной уверенности, что гонкуровская академия себя хоронит реакционным и непопулярным выбором. Зато среди защитников Пруста обнаружились молодые-авангардные Рене Клэр и Блез Сандрар. Хочется, конечно, делать красивые выводы про то, как опасно в литературе исходить из репутаций, имиджей и окружения авторов вместо того чтобы пытаться их прочитать. Но в причинах победы Пруста, судя по дотошным исследованиям, тоже гораздо меньше эстетической интуиции (тут, кстати, ее проявил Рони-старший) и больше настойчивости и стечения разнообразных "партийных" интересов. И смешное: "Деревянные кресты" Доржелеса сразу после премии нахально издали с надписью большими буквами "Гонкуровская премия" и ниже мелким шрифтом "4 голоса из 10".

https://www.bbc.co.uk/programmes/m0007wkx/episodes/player BBC прямо сейчас транслирует "Поиски" в формате девятичасового радиоспектакля. С Дереком Джейкоби в роли рассказчика, хочется написать "сказочника". Звучит это все очень странно. Будет доступно еще месяц.

Заработала юбилейная индустрия: в мае обещают «прустовскую весну»:) В 2019 исполнится сто лет с момента присуждения Прусту Гонкуровской премии (за вторую книгу, «Под сенью девушек в цвету»), вот к этому поводу, не дожидаясь юбилея самого Пруста в 21-м, приурочили целый фестиваль. Книжная ярмарка, лекции, концерты и спектакли и прочее, вплоть до викторины. (В том числе концерт «Плохая музыка, которую любил Пруст» и комедийное представление по недавней книжке Лор Иллерэн, где собраны смешные цитаты из Пруста). Все это, что приятно, не в столице, а в Шартре и Илье-Комбре. https://printempsproustien.fr/

Книга-ткацкий станок (и ткацкий станок-книга) в серии "Works in Fiber, Paper, and Proust"(2005) Ив Кософски Седжвик, которая больше известна работами по квир-теории, в т.ч. выходившей на русском "Эпистемологии чулана". "Works in Proust" в том смысле, что Пруст здесь материал наравне с бумагой и тканью, и идея скорее про материализацию читательского опыта, но это и красивый комментарий к "Обретенному времени" - или, вернее, к читательскому вопросу, что дальше. http://evekosofskysedgwick.net/art/fiber-paper-proust_exhibition.html

Вот, например, по ссылке лекция из университета Нанта, отмечу пару моментов: 1. "Обретенное время" читается как апокалипсис - в обоих смыслах слова, то есть и как описание конца света, и как откровение. Лектор не развивает далеко аналогию с новозаветным текстом, кроме прямых (но часто иронических) аллюзий, а тема интересная. Рождающаяся в рассказчике книга тогда заменяет Новый Иерусалим - хотя можно дальше долго спорить, идет ли речь только о личном спасении или все же не только. Лектор настаивает на том, что это продолжение романтической "религии искусства". В любом случае - дело не в том, что на фоне войны героя волнует только его собственное писательское призвание, а в том, что письмо - это единственно возможная жизнь после войны-Армагеддона. 2. Пруста долго использовали как эталон неангажированного писателя, и в этом качестве он был нужен французской литературе весь ХХ век - но в реальности все сложнее (в том числе потому что сам вопрос об ангажированности слишком окрашен Сартром). Ироническая дистанция, с которой описана в "Поисках" националистическая и милитаристская истерия, вполне читается как политическая позиция, если не отождествлять позицию и партийность. (Кстати, биографический Пруст во время войны, кажется, выглядит консервативнее и патриотичнее, чем нарратор в романе.) "Неангажированный" Пруст был нужен следующему поколению - как отправная точка. Так, ангажированные "справа" (Селин) и "слева" (Арагон) уже не могут обойтись без виртуального спора с Прустом. https://www.franceculture.fr/conferences/marcel-proust-et-la-premiere-guerre-mondiale

Одно из расхожих у нас клише о Прусте - по крайней мере, я его регулярно встречаю в общих характеристиках модернистского романа - что исторические события занимают в романе незначительное место по сравнению с переживаниями рассказчика, и даже что Первая мировая война служит только "фоном". Если вдуматься, это странно: весь последний том посвящен необратимым изменениям, вызванным войной во всех персонажах, в их отношениях, в облике Парижа и Комбре. Сработал, во-первых, отложенный эффект "Обретенного времени", вышедшего уже после того как вокруг Пруста сложились определенные мифы, а на русском и вовсе с огромным опозданием. Во-вторых, в устройстве романа есть принцип, который не дает его читать исторически, - непонятно, из какого времени говорит нарратор. И да, сложно называть Пруста "писателем Первой мировой" рядом с Хэмингуэем, Ремарком или Селином , потому что в ХХ веке литература о войне часто отождествлялась с голосами "из окопов". Пруст скорее один из первых, кто зафиксировал исчезновение границы между тылом и фронтом. А сейчас и тема эта звучит сильнее, и столетие войны обсуждали интенсивно все четыре года, поэтому с 2014 вышло много нового о "Поисках" как о романе о войне.