Издательство "Фантом Пресс"

О теме приёмышей-«парижиков» в «Секрете матерей» Софи де Баэр (пер. с французского Нины Хотинской) мы уже писали — и будем освещать её дальше. Но вообще в книге эта тема не главная. Есть и другая, куда более сложная и даже опасная — особенно здесь и сейчас. Об оступившихся дочерях. Родных, которые оказывались даже более беззащитными, чем приёмыши. Со стороны Франция кажется ветреной и свободной — сплошной амур и гламур. Но если занырнуть поглубже в омут глубинного народа (а не столичного бомонда), то даже англичане могли бы оторопеть. О консерватизме французской глубинки свидетельствует такая деталь из романа: по четвергам у детей не было школы, вместо неё — уроки Закона Божьего (лишь с сентября 1972-го «день катехизиса» перенесут с четверга на среду). А ещё были те самые «дома матерей», столь подробно описанные во второй половине романа, — скрытые от глаз общества учреждения для «оступившихся девушек». Если проводить параллель с пансионатами программы «Лебенсборн», описанными в «Колыбельной для рейха» еще одной француженки Каролин де Мюльдер, — там всё было… скажем так, несколько иначе: даже нацисты оказались в этой области терпимее. В эти тайные приюты девушек отправляли родители — чаще всего насильно. Ибо во Франции вплоть до 1960-х одинокая мать была фактически персоной нон грата, а сами учреждения нередко имели скорее карательно-исправительный, чем благотворительный характер. Контрацепцию при этом легализовали лишь в 1967-м «законом Нейвирта», но даже в 1969-м, когда происходит история Марты, доступ к ней ещё оставался жёстко ограниченным (реальная свобода придёт только с законом 1974 года). Аборт же оставался уголовно наказуемым вплоть до закона Симоны Вейль 1975 года. Поэтому решение родителей героини выглядит сегодня почти средневековым — особенно в стране, где только что отгремела студенческая революция 1968-го, а из радиоприёмников гремели песни The Beatles. Но в деревнях молодые женщины, по сути, не имели никаких прав, а родительская власть над ними была почти безграничной. К счастью, для французов это далекое прошлое. #фантомпресс #софидебаэр

В начале сентября ждем из типографии «уютный детектив» Анны Фицджеральд Хили «Этикет для убийц и влюбленных»—идеальную книгу под конец лета. Что общего между Агатой Кристи, Джейн Остин и романтическими комедиями XXI века? Именно на этом неожиданном пересечении построен дебютный роман Анны Фицджеральд Хили «Этикет для убийц и влюбленных» — остроумный исторический детектив, в котором светские манеры оказываются не менее опасным оружием, чем нож убийцы, а любовное письмо становится отправной точкой целой цепи преступлений. Роман вошел в число самых ожидаемых книг года по версии Goodreads и Buzz Books, стал бестселлером по версии USA Today и получил высокие оценки ведущих американских профессиональных изданий. Действие происходит летом 1964 года в Истпорте — небольшом прибрежном городке штата Мэн, где жизнь подчинена строгим правилам приличия, а общественное мнение ценится не меньше семейного состояния. Юная Билли Маккейди мечтает вырваться из провинциальной рутины. Она работает в ателье, обожает Джейн Остин, детективы, и убеждена, что настоящая жизнь всегда происходит где-то с другими людьми. Все меняется в тот день, когда в ее почтовом ящике оказывается конверт с бриллиантовым кольцом и страстным любовным письмом, адресованным незнакомке по имени Гертруда. Уже на следующий день Билли становится одной из последних, кто видел эту женщину живой, и одной из первых, кто обнаруживает ее мертвой. Неожиданно Билли оказывается в центре расследования, где за безупречными манерами, садовыми вечеринками, яхт-клубами и фамильными особняками скрываются шантаж, давние семейные тайны и убийства. Хили уверенно работает с юмором, романтической линией и детективной интригой, меняя тональность повествования. Особую роль в романе играет тема этикета: каждая глава предваряется правилами хорошего тона, однако эти рекомендации постепенно приобретают иронический смысл. Ведь именно самые воспитанные люди оказываются носителями самых тщательно скрываемых секретов. Отрывок на сайте «Фантома» — https://phantom-press.ru/product/anna-fitsdzherald-hili_etiket-dlya-ubijts-i-vlyublyonnyh/ #фантомпресс #аннафицджеральдхили #фантом_новости #этикетдляубийцивлюбленных

«…Мисс Кристи заставляет нас слушать радио каждое утро. Потому что это способствует воспитанию. И ещё она считает, что мы должны знать о планах Советского Союза, вдруг они соберутся на нас напасть. — Мисс Фэйркросс, а зачем нам сдавать экзамены, если мы всё равно погибнем в ядерном взрыве? — Знаешь, Глория, не думаю, что ядерный взрыв — такое уж неизбежное будущее. Было бы глупо выйти из школы без аттестата, а тут никакого ядерного взрыва и нет. Правда же? — Ну, большинству из нас аттестат всё равно не понадобится, — заметила Марта. — Это уже другой вопрос, — сказала мисс Фэйркросс.» Ребекка Уэйт «Конец света» (пер. Александры Борисенко и Виктора Сонькина) #фантомпресс #ребеккауэйт

«Мы диалектику учили не по Гегелю» — а Гегеля, похоже, проще учить по «Алисе в стране идей» Роже-Поля Друа (пер. с франц. Т. Петухова). Ну кто еще умеет всего на паре страниц сформулировать то, на что у самого Гегеля ушли десятки томов! Сам Друа всю жизнь преподает классическую философию, в том числе в Сорбонне, просто в бонус ему достался редкий талант объяснять самое сложное на пальцах, даже полным «чайникам». Если у вас в голове зародится вопрос — зачем нам какой-то Гегель в эпоху нейросетей и дронов, Друа подскажет вам — а заодно и Алисе: «История человечества — это не „повесть, которую пересказал дурак, где много слов и страсти, нет лишь смысла“. Гегель старается уловить общее направление движения и внутренний пульс исторического процесса…» За войнами, революциями и сменой режимов есть своя логика. Не судьба, не рок, не заокеанский злой дядя, который пришел и все испортил — у любого катаклизма есть объективные предпосылки. Старый порядок накапливает в себе «баги», взрывается изнутри, порождая свою противоположность, которая сохраняет в себе что-то от прежнего. Разрушение оказывается созидательным. Зло может породить добро. Как раз то, что Гегель и называет диалектикой. Французская революция обнулила монархию, Террор пожрал революцию, Наполеон прикончил Террор, сохранив его достижения в виде «прав человека» и идеалы равенства. Вот это и есть гегелевское «отрицание отрицания». И еще один вопрос, который нам задает Гегель с подачи Друа: «А вдруг миром управляют идеи? Объединяющие все грани конкретного общества, конкретной эпохи, ключевые идеи-связки между верованиями и властью, законами и бытом?» — записывает Алиса в свой дневник. Сегодня мысль банальная: мы все давно в плену идей. Но понадобился Гегель (после Платона, разумеется), чтобы эта банальность выкристаллизовалась. У каждой цивилизации есть своя идея. И когда она иссякает — устаревший «порядок» взрывается изнутри диким хаосом (и этот процесс мы сейчас с неудовольствием наблюдаем). С днем рождения, Георг Вильгельм Фридрих. И спасибо Роже-Полю Друа, за то, что познакомил нас с твоей философией так легко и даже весело. Если наблюдать со стороны, конечно. #фантомпресс #рожепольдруа

О дельфинах на обложке «Голодного прилива» — помните, на этапе утверждения макета мы о них немножко поспорили? Раз уж обещали разъяснить, кто там на самом деле должен плавать, разъясняем — заодно расскажем, почему у Гоша эти животные заплывают в каждую книгу. В «Оружейном острове» (пер. Александра Сафронова) Пия Рой (да-да, та же Пия, что и в «Голодном приливе»!) годами наблюдает за стаей иравадийских дельфинов. А потом Гош выводит героиню в Средиземное море, к черным гриндам, серым и полосатым дельфинам — и в кульминации море вокруг лодки закипает дельфинами разных видов. Дельфины — и свобода, и гибнущая природа, и упрёк человеку, всё сразу. Короче, у Гоша они отчаянно символизируют. В «Голодном приливе» (пер. Марии Александровой) этим же занимаются дельфины сразу двух речных видов. За кадром проплывает гангский «шушук»: почти слепой, с длинной узкой мордой, как у ихтиозавра, и почти без спинного плавника (в романе рыбак, глядя на картинку, спрашивает Пию, не птица ли это — так странно выглядит зверь с пухлым, как у голубя, телом и клювом цапли). А вот второй, с обложки — уже знакомый нам иравадийский, с округлой лобастой головой. Именно иравадийские и смущают Пию, делая дважды в день то, что их меконгские сородичи проделывают раз в год. Оба, в общем, не слишком фотогеничные, страшненькие, но отмене по этой причине, конечно же, не подлежат. Разница между видами не только в облике, но и в редкости: прибрежных иравадийских ещё несколько тысяч, а вот пресноводных в Шундарбуне и вовсе не больше 80-90 лобастых голов. В «Голодном приливе» есть и тень третьего дельфина, «байджи», который жил в реке Янцзы двадцать миллионов лет и был уничтожен человеком за считаные десятилетия; в 1950-е насчитывалось около шести тысяч особей, к 1980-м — триста, в 1997-м — тринадцать. В декабре 2006-го учёные признали его вымершим — первое за полвека исчезновение крупного млекопитающего и гибель целого семейства. …Вот это и есть главный посыл Гоша: он пишет про существ, которых мы теряем прямо сейчас, а вместе с этим тихо и незаметно утрачиваем собственную человечность. Книга на сайте «Фантома» — https://phantom-press.ru/product/golodnyj-priliv/ #фантомпресс #амитавгош

У зла всегда есть имя, и оно обязательно должно быть названо публично. Даже если это неприятно и больно. Произойти это может лишь спустя годы и даже десятилетия, но должно произойти обязательно. Не ради мести и даже не ради справедливости в привычном смысле. Назвать зло по имени — это «контрацепция» против возвращения этого же зла под новой личиной, но с той же сутью. Это смогли сделать в Руанде. А в некоторых других странах — так и не смогли, пригласив не до конца погребенное зло из могилы прямо в дом. «…Мы знали тех, кто нас убивал, — это были наши соседи, друзья, с кем мы вместе работали, кого избирали. Первым, кто умер у меня на глазах, был старик Беркимас. Он сидел на траве и молился. Когда его облили бензином и подожгли, он не сдвинулся с места. Потом я видел, как дядю Бертена и тётю Женевьеву разрубили на куски мачете. Мы с матерью, бабушкой и двоюродными сёстрами сумели убежать. Но по холму всюду ходили убийцы, тропы перекрыли заставами. Не зная, куда деваться, мы вернулись к себе. Дом горел. В хлеву коровы бились в агонии — убийцы посчитали, что коровы тоже виновны, что они тоже тутси. Заметил нас Гаспар, соседский мальчик, и передал остальным. Когда он родился, моя бабушка была рядом, и он пил молоко из одного с нами кувшина. Мы слышали, как убийцы спускаются по соседнему холму, как идут в нашу сторону и поют о том, как нас истребят. Мне нельзя было там оставаться. Я выжидал, чтобы мама открыла глаза и я мог проститься с ней. Но она их не открыла. Я выпустил руки двоюродных сестёр, встал и побежал. Но всего через пару метров дорогу мне преградил Кот. Я помню, как он улыбнулся, как крикнула за спиной мама и под каким углом скользнуло лезвие мачете. Сегодня мне двадцать три. Из-за раны у меня часто бывают головные боли, из-за них сложно подолгу сосредотачиваться. По этой причине мне пришлось бросить учёбу. Сегодня я здесь единственно для того, чтобы засвидетельствовать, что сидящие передо мной люди были среди убийц. Я жду, что эти люди или кто-либо из собравшихся скажет мне, что стало с моей семьёй и где лежат их тела. Благодарю.» Гаэль Фай «Жакаранда» (пер. Тимофея Петухова)  #фантомпресс #гаэльфай

19 августа случился юбилей у Джонатана Коу. «Реальное время» и Екатерина Петрова момент не упустили — и опубликовали отличный материал и о Коу, и о его последнем (на данный момент) вышедшем у нас романе «Проверка моей невиновности» (пер. Шаши Мартыновой). Рекомендуем — и материал, и роман, и самого Коу, конечно же (которого,  чуть запоздало, но тепло поздравляем от имени всего «Фантома» и всех наших читателей). 📗Детектив о стране, потерявшей общую реальность …После «Борнвилла» (2022) Коу вернулся к интонации романа «Какое надувательство!» и соединил ее с метатекстовым детективом о современной политике. На конференции в загородном доме произошло убийство, появились тайные ходы, загадочная записка, пропавшие телефоны и подозрение, что один из участников заговора скрывает настоящие цели. Коу работает с правилами уютного детектива: загородный дом, эксцентричный сыщик, тайный проход, загадка, которую нужно разгадать. Во второй части действие переносится в Кембридж начала 1980-х, а Коу обращается к жанру dark academia («темная академия»). Третья часть романа меняет уже не только время и жанр, но и принцип повествования. Две женщины по очереди рассказывают историю и возвращаются к расследованию убийства. Здесь Коу вводит тему субъективной и объективной истины и спрашивает, какой способ повествования лучше передает многослойную реальность. …Жанр романа выдвигает свои требования. В детективе нужно установить, кто виноват. В политической хронике — понять, что произошло с британским консерватизмом. Автофикшен заставляет сомневаться в границе между личным воспоминанием и вымыслом. Коу соединяет эти задачи в одном романе и заставляет разные формы повествования проверять друг друга. В этом смысле название книги символично сразу в нескольких направлениях. «Проверка» относится и к расследованию, и к попытке установить истину, а «невиновность» — к вине персонажа и к наивности человека, который хочет разобраться в происходящем. Подробнее — https://realnoevremya.ru/articles/404839-uyutnyy-detektiv-o-neuyutnoy-britanii #фантомпресс #фантом_пресса #джонатанкоу #проверкамоейневиновности

Роман «Секрет матерей» Софи де Баэр (пер. с французского Нины Хотинской) — это, конечно, прежде всего история семейного молчания, материнско-дочерняя (хотя мужчины и сыграют там свою роль — и лучше бы не играли). Но есть в нём и другая линия, не менее важная. Линия эта — про «парижиков». Petits-Paris, сироты и подкидыши парижских приютов, которых почти полтора века, с середины XIX и до 1970-х, эшелонами свозили в нищий Морван и раздавали крестьянским семьям на прокорм. Вроде бы благое дело, разве нет? И выгодное — крестьяне получали с «парижиков» двойной доход: они были и бесплатной рабсилой, и источником субсидий от государства. Целый край десятилетиями жил с этого промысла — французы называли его «индустрией кормилиц». У Софи де Баэр за одним из героев встаёт как раз эта судьба всех детей издалека, отданных в чужой дом, где они всегда будут если не лишними (выгодно же), то чужими, на птичьих правах, и где «своими» им не стать никогда. Вот тут-то книга де Баэр и обнаруживает созвучие с другими нашими книгами, вроде бы далёкими по стилю, жанру и проблематике. В «Бешеном» Соржа Шаландона (пер. Александры Васильковой) государство свозит обездоленных детей за высокие стены и делает вид, что заботится, — да, у него это колония-тюрьма на острове, а у де Баэр крестьянский двор, только по сути они оказываются в чём-то близки. Как у де Мюльдер в «Колыбельной для рейха» (пер. Александры Васильковой), детей сортируют по «пригодности», а равнодушие, перетекающее в насилие, маскируется под порядок и заботу. И вспомним Чиджи в «Книге вины» (пер. Анны Гайденко), где детей растят в идеальных приютах — вот только Чиджи понадобился альтернативный мир, где Гитлера успели взорвать, а у де Баэр Морван настоящий, и «индустрия кормилиц» — не фикшн. Как это обычно и бывает в наших реалиях, зло в этом романе никто не устраивал нарочно — оно просто сложилось, обросло привычкой, стало укладом, экономикой, нормой. Де Баэр рассказывает обычную семейную историю — но за ней встаёт история уже целой страны, которую Франция очень долго старалась если не забыть, то замолчать. #фантомпресс #софидебаэр

«…Смысл литературы в том и состоит, чтобы помочь нам добраться до глубинных слоёв жизни и получить опыт, которого у нас никогда прежде не было» «Кокон» Чжан Юэжань (пер. с кит. А. Перловой) — гораздо менее «книжный» роман, чем два других наших китайских романа — «Одинокая ласточка» и «Карта утрат». Хотя книжная тема в нём присутствует: эпиграф отсылает к Теккерею, звучит «Анна Каренина», многие герои тянутся к писательству. И всё же роман пронизан подлинно книжным духом сильнее, чем милые современные безделицы о книжных магазинчиках и кофе. Просто эта тема, как часто бывает в китайской прозе, раскрывается через отсутствие. В «Коконе» возникает обескниженный мир после Культурной революции: уцелевшие фолианты превращаются в архаичный реквизит, валяются вперемешку с капустными кочанами — как метафора забытого знания и травмы, зарытой в памяти. Здесь нет пылающих книжных костров (хотя в реальности они были — и появляются в других романах, например у Мо Яня). Но весь текст романа во многом держит тихая мысль: литература — едва ли не единственная сила, способная разорвать «кокон молчания» вокруг тёмных страниц прошлого — как семейного, так и общего. А мир без книг, без чтения и без понимания прочитанного неизбежно превращается в инферно, где «ценность жизни», «совесть», «человечность» постепенно теряют смысл. Для Чжан Юэжань текст — не просто «попытка к бегству» от груза прошлого, а нечто большее: попытка перекинуть мост понимания между поколениями «отцов» и «детей». Ведь именно опыт понимания — один из немногих, который литература действительно способна передать. «Кокон» — роман о том, как слово и мысль появляются там, где долго было молчание. И о том, что без книг это невозможно — хотя, увы, не всегда возможно и с ними. Он не спешит объяснять и поучать. Ждёт, пока читатель замедлится, перестанет искать чёткий посыл, перестанет требовать ясности — и только тогда начинает работать.  Поэтому «Кокон» стоит читать медленно — вслушиваясь в едва заметные тени, намёки, силуэты. В то, что в другой оптике можно было бы написать яркими красками. Но выиграл бы от этого текст? Едва ли. #фантомпресс #чжанюэжань

Для меня Красная строка - один из самых важных моментов года. Есть, конечно, и предвкушение встречи с одним из любимых городов, и ожидание объективно лучшего в России книжного фестиваля. Но главное - понимание, что я проведу три дня в окружении единомышленников, которых вдохновляет то же, что и меня, которые стремятся постоянно узнавать больше о новых странах, народах, о забытых страницах прошлого, которые приоткрывают многие книги Фантома. Для меня это, в первую очередь, не работа, а возможность вдохновить  людей теми книгами, что я искренне люблю, которые углубили мое представление о мире и замотивировали меня все активнее познавать его во всех удивительных проявлениях. Но и не в меньшей степени это возможность вдохновиться историями и отзывами увлечённых людей, которые приходят к нам на стенд (многие - не первый год) зачастую не столько за книгами, сколько за глубоким и увлекательным общением (а из пятиминутного  диалога с Виталием иногда можно почерпнуть больше знаний и фактов, чем из углубленного курса истории). И в этом году, несмотря на наши связанные с изменением локации опасения, что никто не придет на фан-встречу, людей пришло больше, чем мы представляли в наших смелых мечтах. И несмотря на ливни, после которых фестиваль превратился в локальный размытый приливами островной архипелаг из нашего "Голодного прилива", и на тот факт, что мы с Виталием превратились в самые довольные в мире выжатые лимоны, у которых есть силы только плавать в коктейле наподобие тех, что пьет героиня "Побега в Тоскану", мы не могли бы быть счастливее. Счастливее хотя бы потому, что мы своими глазами видим - даже в самые тяжёлые времена есть такое невероятное множество людей, которые находят время и силы для узнавания нового, сопереживания даже самым неоднозначным героям а, значит, все еще верят и в людей, и в силу знания и печатного слова.