пиво вадика

Ещё на заре канала я часто рассказывал о странном герое Гришке. Это мой друг детства. В прошлом году его не стало. Было горько от того, насколько это маленький человек и насколько незаметна его судьба. Мы редко общались последние годы, но память о нём жива. Мне хотелось зафиксировать эту память, пока она не истрепалась и не ушла в тень за кошмарами времени. Больше года во мне варился текст и наконец обрёл свою форму: https://telegra.ph/Grishka-11-10

Как правильно записывать музыку в архангельском автобусном парке, перемещаться в мир мертвых, наслаждаться воем фольклорных бабушек и обзаводиться экскаваторами? Узнаете из интервью с участниками легендарной русской индастриал-группы, название которой запоминается с первого раза. https://knife.media/six-dead-bulgarians/

Приложил руку.

Автобус виляет по серпантину и высоко прыгает на ямах, аж щекотно в паху, как на больших качелях. Мальчик на сиденье впереди держит кроссворд. На открытой странице — таблица букв, из которых нужно сложить слова. Он чертит ручкой кривую линию, змейка собирается в слово «горасон». Еду под Архангельском: вдоль дороги видно старые деревянные дома, церкви и высокие и тонкие деревья. Снег похож на платье для елей. Лес такой частый, будто через него не пробраться. В Поволжье всё иначе. Пригнал в Голубино, тут дома в скандинавском стиле и мороз, градусов тридцать, высокая влажность, ветер. Руки и лицо сдаются сразу — щёки колит, ладони ломит, видно, что хипстерам вроде меня тут нечего делать. Вот мимо идёт ненец, у него сапоги из шкуры оленя, кожаный ремень с узорчатыми бляхами. Видно, человек знает жизнь. Иду есть полевую кухню, околел уже. В домике столпился народ за обедом. В трапезной кружит пар от свежих блюд и жадного дыхания гостей. Повара раздают каждому: гречку с котлетой, немного квашеной капусты для разнообразия и вкусовой игры, совершенно жидкий суп без мяса, в бульоне плавают только куски картошки, моркови, капусты. А также гостю полагаются хлеб, сладкая булка и ледяной компот. В дом заходят и выходят всё новые проголодавшиеся. Залезает интеллигентная бабушка петербургского вида, встаёт в очередь за обедом и торжественно заявляет: «Всех с праздником, любви, счастья, везения — девушкам, женщинам и бабушкам!» Кто-то из обедающих отвечает наперебой. — С праздником! — И вас! — Да-да... — Всех женщин! Пар поднимается с остывающей котлеты, народ толпится, народ обедает и крутит пластиковыми тарелками на столе. — Дверь закройте, пожалуйста. — Закроем пожалуйста. — Да какая разница? Всё равно холодно. Дверь остаётся в неопределённом положении: один её закрывает, другой оставляет настежь. Передо мной сначала сидела пожилая пара: дама в меховой шубе и усатый мужчина в фуражке. Женщина, как и я, была недовольна отсутствием горячего чая, плевалась от компота и просила мужчину не выкидывать хлеб, наверняка из гуманистических или христианских убеждений (не исключён разный микс этих понятий). Они откушали, и на замену пришли дети, которые устали от Голубино сразу, как только приехали. Мальчик с замёрзшей козявкой на щеке и две девочки с понурыми лицами. — Мне холодно, — пищит мальчик. — Хочу домой, — заявляет младшая девочка. — Домой вечером. Сейчас только двенадцать, — медленно отвечает сестра. — А почему сейчас только утро? — Если бы я только знала. — Потому что мы в другой стране. Продолжительное молчание. — Холод, холод, холод, — повторяет мальчик с козявкой.

— Ну держись ты, держись руками, цепляйся. Ноги ставь вот, — железнодорожник хватает колясочника за штанину, подтягивает его в кресле. Старик с бледным лицом сползает по коляске, как мягкое тесто. Вокзально-сальный рабочий в оранжевой жилетке берёт деда за ботинок и, как деталь на заводе, которую нужно вставить ровно в механизм, втыкает его ногу в подставку. Старика поднимают за подмышки, усаживают, провозят метров пять по обледенелому перону, и он сползает снова. Стекает с коляски с лицом, которое хочет воспарить над землёй, а не притягиваться к ней. Его везут, он сползает снова. «Держись, цепляйся же». Он держится, цепляется. Сползает.

Рубрика «пишут»: — Сходила на такой крутой спект про девяностые, как вернулась в то время. Он и сказочный, и жестокий, и очень человечный. И там знаешь, кто в главной роли? Два близнеца, похожих на Вадика! Это жесть. Ты там был в дурке, наркодиспансере и несколько раз умер.

Человек в фейсбуке задаётся вопросом: «Что посоветуете мне, 25-летнему? Как быть в эти годы?» К нему приходит важный мужчина в очках и с лысиной, заявляет, что нужно прокачивать скиллы да заниматься инвестициями. Смешной. После таких советов хочется попросить товарища Цукера ввести уже наконец кнопку «удалить интернет», чтобы не видеть этого уныния. Послушайте хотя бы совета молодого Гребенщикова. Пойте песни, хлебайте ледяной суп половником. К чему суета?

«Вот такой циркуляр был обнаружен мною в кабинете главного редактора “Народного телевидения Хибины”. Город Кировск. Там провел своё детство и школьные годы Веничка. Там находится второй по величине музей Ерофеева в стране. Там, на местном телевидении и в городской газете нежелательно упоминать имя великого русского писателя». Из паблика. Бедный, бедный Веничка.

Тело порой напоминает автомобиль — в критической ситуации само выпускает подушки безопасности. По дороге в магазин, по узкой улочке, стояли разрисованные гаражи, разобранные на ремонт машины, кусты, в глубине которых дымила теплотрасса, а на ней коптились бездомные. В конце тропы блестели только купола церкви, как луч надежды. Шёл, шуршал пакетом и вдруг почувствовал, что тело идёт само, а я будто воспарил над ним. Трогал руки, лицо и ничего не чувствовал, всё притупилось. Так же неожиданно ломается голос в детстве: просыпаешься — и вместо звенящих высоких нот ты хрипишь, как трудовик. Выйти из этого состояния я тогда не смог: пытался преодолевать себя, вызывать эмоции, но в итоге всё равно стоял как смешной камень в туманном поле. И смирился с этим чувством. Позже узнал, что это такой защитный механизм мозга — диссоциация. Чтобы спастись от напряжения, мозг как бы абстрагируется от проблем и делает человека менее чувствительным. Ты существуешь как наблюдатель в мире и видишь всё отрешённо. Вообще, клёвая штука, если ты окружён полной жопой, но трудно вернуться к прежним ощущениям. После этого я постоянно будто снова обучаюсь жить и чувствовать. Всегда хотелось живее увидеть мир, сбросить вуаль, открыть глаза внутри глаз, обдать их ледяной водой. Кусочками, мгновениями я порой ощущаю жизнь. Когда вдруг, будто остановив самого себя за рукав, оглядываюсь на мир и вижу его дважды открытыми глазами, ощущаю нервами нутра. Вдруг чувствую — всё, вот она жизнь, как она через миг ускользает.

На плёнку фоткать клёво.