Постмузыка

Раз уж секрет Полишинеля раскрыт, упомяну и я, что ввязался тут в помощь по переводу книжки о немецкой сцене 1970-х. За несколько месяцев прошёл через стадии картинного воодушевления и недюжинного отрицания (того факта, что задача обязательна к исполнению, раз уж взялся — и собственных лингвистических компетенций). Теперь же, кажется, cвалился в принятие: каждый божий вечер по странице-две в файл с переводом вставляю исправно. И даже результат в кои-то веки начинает выглядеть по-человечески. И я перестал задаваться вопросом «зачем сейчас вообще нужна книжка про краутрок». Метод исторической рифмы, конечно, вещь спорная — но заданные книгой рамки времени намекают нам, что нынешний читатель может найти созвучие в по-своему знакомом последние десятилетия и ему вопросе индустриализации сцены: сначала нет ничего; кажется, что соседи по карте не уважают, да и сам себя тоже (привозы — норм, местное — говно). Приходится самоутверждаться на ходу, пробираясь сквозь стереотипы, недоумения и... да-да, бесконечные круглые столы. С одним из таких (точнее, с дискуссионным ток-шоу) связана одна из моих любимых историй в книге. Группа Ton Steine Scherben сама по себе — штука едва ли кого заинтересующая, но в эпоху созидания, конечно же, нет статистов и вторых ролей. Участник коллектива, Никель Паллат, принял приглашение канала WDR3 поговорить на животрепещущую тему «"Другая музыка" между протестом и рынком». Где-то в восемь вечера начался прямой эфир, а ближе к одиннадцати — спустя три часа сидения напротив одиозного андерграунд-дельца в костюме Рольфа-Ульриха Кайзера — Никель вдруг решил, как он это называет, «достать топорик». Выразив отношение к происходящему, в порыве монолога музыкант вдруг принялся колошматить орудием по столу (с нескольких попыток прорубить не вышло: на совесть, конечно, немцы мебель делали), а потом под взглядами ошалевших гостей студии ещё и подобрал за ними микрофоны: по договорённости с товарищами, Никель хотел передать их знакомой рок-группе из интерната, о чём на голубом глазу присутствующим и заявил. Но идея прожила буквально минуту: трансляцию увели на перерыв, а милый пожилой человек (видимо, сотрудник канала) вежливо попросил аппаратуру вернуть. Вывода никакого не будет: хулиганство не поддерживаю, но и человека понимаю — бесконечные хороводы слов без конца и по кругу частенько вымораживают, порой старого доброго перформанса против них очень не хватает. Особенно когда ничто живое не страдает от подобной разрядки. Прекрасно, конечно, что у музыкантов той страны и эпохи оказалось достаточно и чисто творческих средств, чтобы самоутвердиться. О творцах и средствах этих в скорости ещё поговорим, надеюсь.

С годами всё меньше понимаю значимость термина «недооценённый» по отношению к музыке — в тех случаях, когда это слово выражает некий комплимент, привилегию, обособленность обсуждаемого предмета. Думаю, во всяком сочинителе, исполнителе, произведении можно с годами «дооценить» какие-то неизвестные черты и приметы — человеческое восприятие довольно часто являет чудеса вариативности и динамичности. Вот даже про Игоря Талькова получается у кого-то соорудить нескончаемую простыню из умопостроений; что говорить о многих прочих? Последние пару лет периодически возвращаюсь к альбомам группы Seefeel. Это такие тёмные лошадки всего, что только можно: печально известного московского фестиваля «Бритроника»; лейбла Warp; самого по себе стремления отдельной части музыкантов 1990-х преодолеть музыкальщину, но оставить в силе саму основу звука. Последнее требует пояснений, и в данном случае они довольно простые: поначалу Seefeel хотя бы на сцене выглядели похожими на рок-группу; при создании треков всегда отталкивались от совместно найденных созвучий — просто гитары, биты и басы очень быстро перестали звучать на себя похожими, в то время как творческий подход остался тем же. Сменились только свойства звуков: будто солнце внятности затянуло облаками, и от нечего делать приходится разглядывать их текстуру. Напутствие с лёту заходить в альбомы Seefeel было бы советом слишком сильным. Лучше выкрутиться пересказом строчек резюме; главный (и, наряду c Сарой Пикок, один из двух постоянных) человек в проекте, Марк Клиффорд, в середине 1990-х сделал Otherness, ипишку ремиксов на треки Cocteau Twins. Тогда же — повлиял на способ обхождения Нила Халстеда со звуками в альбоме Slowdive «Pygmalion». Обе записи буквально силком вытаскивают из групп привычные для слушателей паттерны, чтобы оставить только голоса певиц и кружащиеся вокруг них кусочки музыки. Не думаю, что тридцать лет назад нашлось множество довольных таким влиянием — то ли шоковая терапия, то ли наоборот, стилистическая анестезия во времена, когда душа слушателя по привычке ещё требовала пошуметь. Держа этот метод в голове, легче подступиться к самим Seefeel. За последние два года, в очередной раз сократив состав до себя самих, Клиффорд и Пикок выпустили пару ипишек — и (этой весной) первый за 15 лет альбом. В него очень долго вкатываешься — но, стоит только потерять надежду расслышать хоть что-то внятное, вдруг отыскиваешь опору. А что до общей реакции: так себе сравнение, но есть же в мире безладовый бас, или там, не знаю, моноколесо — развлечения со стороны не всем понятные, но даже язык не повернётся обвинить весь мир в недооценке их прелести. Поэтому вместо горечи о недостатке похвалы я предпочту сосредоточиться на, простите, надежде, которую Seefeel собой даруют. Сталкиваясь с факторами, которые иными считались для музыки смертоносными — синтезаторами, сэмплингом, гитарным овердрайвом — эта самая музыка всякий раз показывала свою живучесть. В Seefeel, сокращаясь порой до ритмичной волны, она остаётся собой: текучей, прыгучей, взрывной, ранимой. Да, становится чуть более отмороженной — но ведь в этом тоже до фига человеческого. Да, ранние Autechre оказались миру важнее и нужнее любых Seefeel — опять же, абсолютно за дело. Но это совсем не повод стесняться; мне кажется, сама возможность музыки материализовываться в разных формах, обычных ли, необычных — лучшая из наград что творцу, что слушателю: куда весомее чьей-нибудь «дооценки».

Тут нужен какой-то тейк — или, на худой конец, вывод — но в стиле группы, не доходя до великого, вернёмся к смешному (и всё же по-своему сентиментальному). Сегодня с утра раз, наверное, тридцатый в жизни пытался повторить за Сержем Танкяном: произнести фразу «banana terracotta pie», выдержав нужное количество повторений «banana» и не пропустив момент, когда уже пора переходить к «terracota». Снова не удалось. Но это ладно, со мной-то давно всё понятно; интереснее, что с самим Танкяном случился момент, который, казалось бы, обещал обернуться пошловатым: на гастрономически-дискуссионном подкасте ему принесли... тот самый banana terracota pie. Ну, знаете, ситуация, когда журналисты берут образ из известной песни (или просто образ артиста) и пытаются его в общении с виновником торжества обыграть; самое приближенное к хотя бы смешному в этом жанре получилось у Владимира Епифанцева, когда он завёл к тому моменту уже остепенившегося Бликсу Баргельда из Neubauten брать интервью среди заброшенной застройки, пытаясь напомнить последнему о его индустриальном музыкальном прошлом. И вот второй раз совсем близко, теперь уже почти с прошибанием на слезу; не могу понять, насколько искренне воодушевился Серж — но, на мой взгляд, это прям воссоединение на уровне передачи «Жди меня» (в детстве телеколлизии частенько казались ультрадрамой, не судите строго). А ведь речь всего-то навсего о блюде, всуе упомянутом в песне; к тому же несуществующем — кулинарам пришлось напрячь фантазию. Впрочем, даже если бы такое встречалось в природе, я испытал бы ноль удивления от факта, что Серж раньше его не пробовал — и вряд ли огорчился бы, если б не довелось; в реальной жизни любой приличный автор, думаю, предпочёл бы держаться подальше от плодов собственных произведений. Но всё-таки они встретились.

Времена не выбирают — как и имена, но с именами хотя бы есть иллюзия явной причинно-следственной связи. Да, осознание логики выбора наступает, мягко скажем, не сразу — и всё-таки однажды становится возможным объяснить, почему ту или иную группу мы обнаружили себе созвучной. В моём случае — давайте об этом, раз уж мемуары Танкяна недавно вышли на русском — предпочтение System of a Down в пользу прочих равных отдавалось, с одной стороны, потому, что головокружительно, зычно, доходчиво (переиначивая строки одного гения: я поп-человек, что мне «волна»). А с другой, дело, пожалуй, в какой-то классификации, которой нет-нет да начинает мыслить человек посреди иерархичной школьной структуры; у забияк и дерзил (тех, что со специализацией на унижениях и оскорблениях во имя самоутверждалки) к 2000-м годам, пожалуй, не осталось какой-то своей определённой музыки — зато со «своим» плейлистом активно определялись аутсайдеры и гонимые. Под аутсайдерами не обязательно имеется в виду, например, лобовой типаж Ани Носовой из сериала Германики. Я вот, допустим, на разных этапах побывал и подпевалой в хоре гонителей, и объектом насмешек, и минимально отсвечивающим персонажем, боящимся порушить хрупкое равновесие (сейчас, когда плюс-минус все уже слышали про книгу Юрчака, такое назвали бы состоянием вненаходимости). Последняя из перечисленных идентификаций, естественно, ценилась мной сильнее всего — и SOAD, конечно же, идеально подходили образу молчуна, который пытается сойти за умного. На фоне смелой, прямо-в-лицо оперетточной бравады System в лице Танкяна и Малакяна выходы параллельных героев поколения типа Дёрста и Борланда в мои 14 воспринимались, простите, как пук; при этом SOAD подходили к вопросу театральщины и не как Tiger Lillies какие-нибудь — в интонациях слышна мера, попытка себя оборвать при одном уже намёке уйти в крайность (а уход в крайность — это стремление примерно каждой песни SOAD): на одну Holy Mountains тут же отыскивалась своя Vicinity of Obscenity. Удивительно ли, что именно эти две песни, в сумме почти ровно заполнявшие хронометраж школьной перемены и шедшие на альбоме по соседству, заняли особенное место внутри и никому уже не отдадут? Здесь-то и виден подвох в ходе мыслей ностальгирующего наблюдателя. Сколько ни полировал плейлист, за умного сойти не удалось. Танкян как концертный вокалист, по наблюдениям, с годами сдал (и дело не только в возрасте) — зато выискивать плюсы в репертуаре тех же Limp Bizkit всё менее зазорно. Но дурацкое воспоминание об этом функциональном удобстве, когда в пять минут звучания Holy Mountains и три — Vicinity of Obscenity, воспроизведённых с телефона одноклассника, прекрасно умещались все заминки образовательного процесса, от зазора между уроками до ухода учительницы из класса куда-то по делу, до сих пор живо. Под эту музыку тупо удобно было прыгать (по перепадам настроения внутри песен — и буквально, физически). Только с годами я начал открывать её по-настоящему, подходя со своей меркой познаний о времени и местах, когда она создавалась: в 2005-м поток высказываний по текущему моменту, пожалуй, уже затухал, и вещи вроде Soldier Side могли восприниматься запоздалыми — но вот это умение совместить сатиру на гламурные грёзы поколения (в одних песнях) с напоминанием о его же, поколения, смертности (в других) кажется чем-то вечным. Безусловно, главный трюк SOAD (отработанный до бесшовного совершенства к моменту выхода финальных — и любимых мной, как вы уже поняли — альбомов группы в 2005-м) стар как мир: они не ставят слушателя в неудобное положение, не обвиняют; соглашаясь (и приглашая согласиться нас, а при таком обаянии согласие выпросить нетрудно), что все мы как граждане оказались в каком-то шапито, они не отказываются от чистосердечных признаний в деятельном соучастии. В истории поп-музыки такое случается не первый раз и не последний. Занятно тут, в каком формате они это делают: беззастенчиво-эклектичном караоке; будто группа Queen устала от упражнений вокалиста с микрофонной стойкой и решила чуть поддать иммерсивности, вглядевшись наконец в аудиторию сквозь свет софитов.

Лента с утра перегружена флэшмобом про девять альбомов, «которые вас сформировали». Я даже попытался присоединиться и открыл сайт с шаблоном — но увидел, что к ключевому альбому из моего гипотетического списка там даже нет обложки! А ведь «Девушки поют» — это запись, без которой (и без удивления, случившегося от осознания, что автор «Птицы» и данного шЫдевра — один и тот же человек; из этого следовало, что можно и две довольно разные творческие жизни за одну телесную прожить) я определял бы себя совсем по-другому. Так совпало, что последний месяц переслушивал альбом по кускам и по-новому обратил внимание на, возможно, главную из недооценённых его фишек, пару раз напрямую определяющих канву: стоит в одном треке Леониду Фёдорову и музыкантам начать свирепствовать, как уже буквально в следующем все и всё начинают вести себя образом противоположным. Вчерашний буйный больной вдруг пытается сориентироваться в пространстве, вздрагивает от окружающих шорохов, тресков и писков. И это напряжение — а куда ещё в такой атмосфере деваться-то? — само собой начинает образовывать особенный звуковой мир. Все эти две декады с момента выхода альбома мир этот как-то хорошо рифмуется с моим личным отношением к жизни (то сорвёшься в существование огульное и наплевательское, то вдруг споткнёшься о привычку определять своё поведение боязнью шага влево или вправо) — да и в принципе сообразуется с теми оттепелями и подмораживаниями, праздниками и похмельями, среди которых лавирует здешний человек. Впрочем, совсем не обязательно сводить психическое к территориальному — биполярное поведение как феномен надгеографично; не зря же делегация заморского даунтауна влилась в ряды «АукцЫона» на записи этого альбома так, что и не придраться.

Лету осталось жить всего пять дней — и впору задуматься об итогах. Много сеял суеты; напулял сюда постов, не всеми из которых доволен (иной раз лучше помолчать, реально); взялся за проектик по нутру и сердцу — и пока никак не закончу: очередной в моей жизни тест на вдумчивость и усидчивость провален. Последние дни много сокрушался на этот счёт — но смирился и как-то неожиданно сменил тревогу на конструктив. Неожиданно, потому что ещё вчера ходил среди витрин и думал, как хорошо бы (плохо) залить в себя пивка. Но выстоял: после единичных срывов позапрошлой осенью давнее решение остаться трезвым продолжает держать на плаву. И без того много смерти вокруг нас, к чему будет ещё и моя добровольная? Я мог бы избежать здесь падения в исповедь, но за последние дни в моих воспоминаниях, мыслях и действиях вдруг стало неприлично много алкоголя — и огласка, кажется, может хотя бы приземлить, позволить увидеть со стороны, насколько же это смехотворно и убийственно. Впрочем, непросто взглянуть на дело с такой стороны, когда нет сомнений, что ты при всех раскладах не жилец — вопрос только в том, когда оно случится и что послужит ему причиной; стоит начертить эту линию сюжета, и уважать себя и держаться сразу прекращаешь. Две недели назад вышел новый альбом Светланы Бень (сделан он на пару с ещё одним выходцем из Беларуси, Евгением Кучмейно aka tochka K) — но я пока не решился его послушать, зато переслушал старый (который назывался «Приём»). В 22-м наверняка слушал его в каком-то пьяном невменозе — ни черта не помню. Пришлось напоминать. И стало печально. Не столько даже потому, что тот год и в жизни исполнительницы, и в жизни нашей общей прошёл, мягко скажем, так себе. Да и кошмар тогдашний не кончается, просто в редкие моменты вылетает из головы первопричина. Нет, это же как раз мысль азбучная; хуже, что на трезвую голову мне совсем не нравятся аранжировки — и с собою-букой я не могу ничего поделать. То, что выпускает Галя Чикис сольно, я в целом люблю и уважаю — но на «Приёме» от её музыки есть печальное ощущение, будто в центре комнаты поставили диско-шар и забыли, что для комфортной атмосферы одних декораций мало, хорошо бы обставить ещё и звук. В редкие моменты, когда Бень играет и поёт одна, становится лучше, и на ум приходят истоки, из которых её нынешний нерв и пошёл: мини-альбом Ag «Серебряной Свадьбы», когда-то заставивший по-новому расслышать солистку снобски недолюбленного ансамбля кабаре (саму «Свадьбу» тоже начал потихоньку переслушивать; спустя пятнадцать лет звучит как привет не с другой планеты даже, а с того света натурально — ох уж это пост-совьет-солнце, с легковесными под ним вопросиками вроде первой любви и залпов исключительно из игрушечного пистолета). Впрочем, я понимаю, что нормальную задумку часто дискредитирует постпродакшн, за который уже, кажется, не спросишь с вынесенных на обложку имён: моя любимая (если можно так говорить про невыносимо грузную песню о человеческой смертности) вещица «Зеркальный шар» для сингла и альбома сведена чуть по-разному — оба варианта до конца не нравятся, но первый люблю за то, что к нему есть лирик-видео; тоже не самая любимая мною визуальная форма, зато текст «Шара» именно так эффективнее всего и считывается — прописью и в лоб. Мир так угрюм и опасен Я в рассинхроне с ним План эвакуации ясен, но невыполним На трезвую (не только от алкоголя, но и, например, от волнений) голову вообще в целом легче воспринимать говоримое, собой или кем-то. Ответим так: бессмертия, конечно, нет — зато в мире, где всё идёт не по плану, не по плану идёт и проживание бренности; иначе у этого текста не было бы читателя, да и никто бы его не написал: жить и бороться осталось бы некому. Мы всякий раз цепляемся за какие-то обманки; за что-то дорогое нашему глазу и сердцу — например, в творчестве. Тут уместно вспомнить, что один из альбомов «Свадьбы» назывался «Музыка — всё»; типа, она и аллес, и капут, в зависимости от восприятия. Спустя десять лет тексты песен с «Приёма» я прожил в обеих трактовках — и рад, что второй стала именно та, сквозь которую виден путь к свету. Значит, будем быть.

Но давайте закруглимся на прикольной ноте. К началу 1990-х крафтверкианские ряды покинули весомые (хоть и не последние по влиянию, но второстепенные в сравнении с Ральфом и Флорианом) фигуры, Карл Бартос и Вольфганг Флюр. Если второго заменили быстро и надолго, то с поиском замены первому вышло посложнее. В тур The Mix с группой отправился молодой человек по имени Фернандо Абрантес — и тоже по итогу ушёл. Легенда гласит, что юбиляру Хюттеру не нравилось слишком живое (а они же, на минуточку, сертифицированные роботы!) поведение Фернандо на сцене; последней же каплей стало вольное обращение с классикой. Music Non Stop — вечная «закрывашка» концертов, во время которой в духе пастиша на рок-н-ролл каждому участнику перед уходом за кулисы дают посолировать. Абрантес воспользовался опцией изящно: поиграл с тональностями в духе жующей плёнки и учинил настоящее замогилье-рекордс (в комментариях более оптимистично с Элвином и бурундуками сравнивают; можно и так). Вопреки мифологическому «и тут Ральф испепелил его взглядом и уволил задним числом» трюк успел даже пару вечеров повториться: исполнение в Шеффилде — самое легендарное из нескольких. На другой записи, из самого финала тура 20 июля, уже слышно, что напряги прорвались наружу: звуковые манипуляции Фернандо там уже совсем робкие. Но мы-то лучше зафиксируем момент оттяга; кульминирует процесс на отметке 7:40.

Ральфу Хюттеру из Kraftwerk сегодня стукнуло 80 — и это, конечно, лютый аргумент в пользу человеческого бессмертия. Ежегодно человек в таком возрасте выстаивает кучу двухчасовых концертов — и даже если мы поверим, что пальцы рук в процессе его звукоизвлечения задействованы не особо, завидная крепость иной мускулатуры данного гражданина внушать по-любому не прекратит. К счастью, на тему «а во что это они там тыкают» в Интернете существуют познавательные кадры с хороших ракурсов; можем не углубляться. Да и вопрос старпёрства против новаторства, пожалуй, разрешён уже без нас: фантазии про технологию лучше всего работают, когда этих самых технологий толком нет. Не потому даже, что дальше — скука, прогнозы кривовато воплощаются в жизнь, которая уже сама режиссирует и аккомпанирует, заставляя крутиться-вертеться в мире напридуманного (последние хиты группы — про компьютер и калькулятор; в этих двоих человечество комически упёрлось надолго). Дело, кажется, чуть в другом: новаторство и сомнение невозможны одновременно; изобретаешь, потом сомневаешься, дальше снова изобретаешь. Но на практике соблазнительнее выглядит отсутствие каких-либо циклов, впадение в одну крайность вместо балансирования; сомнение — та ещё аддикция, можно всю жизнь построить только на ней. С одним за 40 (!) лет альбомом нового материала, например. Странно и грустно; человечеству за последние век-полтора появилось над чем основательно подумать, но времени нет: пока ты взвешиваешь, идёшь к пониманию, как лечить свои и чужие столетние травмы, иные вовсю уже творят — причём творят преимущественно дичь. По этому поводу у Kraftwerk тоже очутилось что сказать: возможно, последнее, что напрямую угодило от них в резонанс с планетой — это ремейк Radio-Activity в 1991 году: если изначальная песня вдохновлена скорее каламбурной шуткой с названием радиопередачи, то к девяностым уже и Чернобыль случился, и история с атомным комплексом Селлафилд, который без особых усилий и аварий вбрасывал в британский воздух довольно стрёмное количество вредоноса. Рейверы внимание к данному вопросу оценили — и подарили Хюттеру несколько крутых фестивальных лет перед совсем уж ровной старостью. Так и живём: большие проблемы внушают безнадёгу, маленькие — лишь повод наработать социальный капитал тому, кто красиво высказал вслух (подумалось, что возможный диалог с Пикассо про «Гернику», происходи он в нынешних декорациях, точно утратил бы остроту ответа и звучал бы так: «Это вы сделали?» — «Ну да, не ИИ же»). Остаётся скучно жить сегодняшним днём, в котором ради классического красно-чёрного лука Крафтверк вечером перед закрытием, обойдя все фирменные и не очень торговые точки, отыскиваешь наконец у парнишки Мустафы вожделенную красную рубаху всего за 350 (плюс пакет). Галстук приходит через два дня. Рубаха велика, зараза; галстук уже завязан производителем, и что-то всё равно с ним не то — но мне на разок, даже не выгулять. Просто улыбнуться в объектив да пожелать всего хорошего герру Клингу.