Рюмочная ИПП

Зимняя школа ИПП в Санкт-Петербурге 15–19 февраля мы проведем зимнюю школу эмпирических исследований правоприменения. Участники под руководством кураторов пройдут путь от выработки идеи проекта до черновика статьи. Довести текст до публикации — при должном упорстве со стороны авторов — мы тоже поможем. Примеры публикаций, выросших из школьных проектов прошлых лет: 1, 2, 3, 4. В программе — лекции, работа с данными, текстом и презентация результатов. Совмещать школу с учебой или работой не получится, требуется очное присутствие. До 1 декабря мы будем принимать заявки с ответами на конкурсные вопросы, а 15 декабря сообщим кандидатам, прошли ли они отбор. Участие бесплатное. Мы также оплачиваем проживание и обеды. Транспорт до Петербурга оплачивают участники. Мы будем отдавать предпочтение студентам старших курсов бакалавриата. Опытным коллегам рекомендуем наши программы ДПО: 28–29 ноября пройдет интенсив по экономическому анализу права, 6–7 февраля — по эмпирическим методам в правовых исследованиях.

Рубрика «Хоть смейся, хоть плач» В Питере ограбили курьера, которая несла мошенникам деньги, украденные у пенсионерки. Аферисты убедили 76-летнюю женщину отдать 3,1 млн рублей для «декларирования». Деньги забрала 38-летняя курьер, но неизвестный вырвал у неё сумку с наличными. Теперь полиция расследует сразу два дела – о мошенничестве и грабеже.

К вопросу об изменении структуры виктимизации... Новость целиком тут: https://www.fontanka.ru/2026/10/06/76680947/ Случай не первый: https://ria.ru/20260226/irkutsk-2076809198.html

Честный ответ: мы еще не знаем. Но гипотезы у нас есть. За ростом насилия вероятно стоят демографические изменения и внешние шоки. Бум киберпреступности, по-видимому, связан с последствиями цифровизации, пандемии и изменением структуры возможностей для преступника. Кроме того, дело может быть в неравномерном изменении безопасности офлайн- и онлайн- пространств. Первые стали значительно безопаснее: камеры, сигнализации, домофоны и другие системы контроля усложняют совершение традиционных преступлений. Мы можем переносить это ощущение защищенности в онлайн, куда переместилась значительная часть жизни, и недооценивать угрозы, к которым не успевают адаптироваться ни государство, ни бизнес, ни сами пользователи. Подробнее эти гипотезы изложены в статье. Дальнейшую работу мы видим именно в изучении механизмов, стоящих за изменением уровня виктимизации и ее структуры. Приглашаем коллег присоединяться к решению этих задач и напоминаем, что у RCVS есть свой сайт и дэшборд, данные опубликованы для всех заинтересованных исследователей (для самых заинтересованных есть и репозиторий с репликационным пакетом).

Доля традиционных имущественных преступлений значительно упала, но их заместили киберпреступления, резкий рост которых пришелся на 2018–2021 гг. К 2024 году киберпреступления вместе с покушениями на них составляют больше половины всех инцидентов в нашей классификации. Одновременно наш опрос фиксирует небольшой, но устойчивый рост насилия, не связанного с материальной выгодой (с 7,3% до 11% от общего числа жертв). Почему происходят эти изменения?

Если считать жертвами всех, кто сообщал, что в последние 12 месяцев становился жертвой преступления, то уровень виктимизации вырос 8,2% в 2018 году до 12% в 2024-м. Более консервативный подход, учитывающий только случаи с ущербом, показывает в тот же период рост с 5,5% до 6,4%, причем в 2024 году значение осталось на том же уровне, что и в 2021-м. Получается, что растёт прежде всего число событий, которые люди воспринимают как преступные и виктимизирующие, тогда как доля случаев с реальным физическим или материальным ущербом меняется не так сильно. Чтобы понять, откуда берётся это расхождение, посмотрим на структуру виктимизации на рисунке ниже:

Виктимизация в России: долгосрочные тренды преступности В прошлый раз мы разбирались, почему на вопрос «сколько в России жертв преступлений?» нельзя ответить одним числом. Давайте усложним его, добавив измерение времени: «как меняется виктимизация в России?» Поиск ответа на этот вопрос был одним из главных проектов ИПП последних лет. На днях в журнале «Экономическая социология» вышла статья, в написании которой поучаствовала почти вся наша команда. В ней мы обобщаем результаты трёх волн Всероссийского опроса жертв преступлений (RCVS) — 2018, 2021 и 2024 годов. Из статьи вы узнаете: — О великом снижении преступности (great crime decline) и о том, как российская динамика преступности соотносится с общемировыми трендами. — Как выглядит социально-демографический портрет жертвы и преступника для отдельных типов преступлений. — Какие киберпреступления в России встречаются чаще всего и как их опросные оценки соотносятся с официальными данными МВД. — Как часто и к кому жертвы преступлений обращаются за помощью. — Насколько люди доверяют полиции и различается ли уровень доверия у жертв и не-жертв преступлений. Но здесь мы остановимся на основном сюжете — изменении уровня и структуры виктимизации. Как вы догадываетесь, и в этом случае всё зависит от того, кого считать жертвой. Посмотрим на следующий график: панель «а» показывает долю респондентов, которые сообщили, что стали жертвой преступления; панель «б» — тех, кто понес физический или материальный ущерб. То, что доля вторых меньше, вполне ожидаемо — интересно, что эти группы отличаются и динамикой:

Доклады на «Тревожном обществе» На этой неделе, 1–2 октября, в Социологическом институте РАН пройдет пятая научная конференция «Тревожное общество». В этом году ее тема: «Мир в условиях поликризиса: неравенства, неопределенности и надежды». Наши сотрудники выступят с докладами на двух секциях. Первая посвящена проблемам существования в цифровой среде: Егор Шкурко представит на ней результаты полевого исследования белых хакеров. Вторая — судебно-медицинской экспертизе: Арина Гегельман расскажет о вкладе среднего и младшего медицинского персонала в производство экспертизы, Анна Яско — об организационном становлении этого института в России. Ниже полные списки докладов: 1 октября, 18:30–20:00, ауд. 528 Секция 4G. Цифровая текучесть и повседневные тактики сопротивления неопределенности Шкурко Егор Алексеевич, ЕУСПб Управление неопределенностью в кибербезопасности: результаты полевого исследования белых хакеров Родионова Мария Михайловна, НИУ ВШЭ Между обходом и переходом: что формирует отношение россиян к цифровым блокировкам? Сизов Антон Антонович, НИУ ВШЭ Леденящие эффекты наблюдения: как цифровая слежка меняет политическую коммуникацию россиян? Щербаков Роман Андреевич, НИУ ВШЭ Практики сознательного ограничения времени в Интернете: распространенность и факторы дифференциации Кузина Лилия Сергеевна, НИУ ВШЭ Контроль цифровой активности детей со стороны родителей Попов Евгений Владимирович, НИУ ВШЭ Приоткрывая черный ящик: ИИ-грамотность и доверие ИИ 2 октября, 10:00–11:30, ауд. 502 Секция 5A. Производство экспертного знания: организационные и профессиональные миры судебной медицины Гегельман Арина Сергеевна, ЕУСПб "Без наших лаборантов мы как без рук": вклад среднего и младшего медицинского персонала в производство судебно-медицинских экспертиз Яско Анна Александровна, ЕУСПб От кабинета к институту: организационное становление судебно-медицинской экспертизы в России? Видничук Анастасия Олеговна, НИУ ВШЭ Судебно-медицинская экспертиза в XVIII веке: законодательная норма и правоприменительная практика Проничева Елизавета Вячеславовна, НИУ ВШЭ – СПб Инфраструктуры объективности в системе освидетельствования мертвых тел в Российской империи в первой половине XIX века Место проведения: СИ РАН — филиал ФНИСЦ РАН, Санкт-Петербург, ул. 7-я Красноармейская, д. 25/14, 5 этаж. С полной программой конференции можно ознакомиться по ссылке: http://www.sociologists.spb.ru/files/program_TO-5_version_5_0.pdf

Так сколько же в России жертв преступлений? Как и было обещано в начале — смотря как думать, говорить и считать. От 1,3% по данным МВД до 12,1% по самооценке — это не разные степени точности измерения, а разные ответы на вопрос о том, кого мы вообще договорились называть жертвой; а за пределами любой из этих цифр остаются «скрытые» жертвы Косс, которые не попали ни в одну. Ценность RCVS не в том, чтобы назвать единственно верное число, а в том, чтобы увидеть их все сразу — и сделать выбор оптики осознанным, а не принимать первое попавшееся значение за истину. Повторимся, именно с этого выбора и начинается наука о жертве. Подробнее читайте в монографии и на SocArXiv. Напоминаем, что у RCVS есть свой домашний сайт, дэшборд, репозиторий с репликационным пакетом и данными. Данные открыты для всех желающих.

Очевидно, ответ на вопрос в конце предыдущего поста: нет. И именно эта слепая зона породила третью традицию, которую можно обозначать, используя ключевую метафору её основательницы, — «скрытые жертвы» (hidden rape victim). В конце 1970-х Мэри Косс, изучая сексуальную виктимизацию женщин, заметила, что национальный опрос (тогда — NCS, ныне NCVS) систематически недосчитывается жертв: пострадавшие не описывают пережитое в правовых терминах — «преступление», «изнасилование», — особенно когда насилие совершил знакомый (date rape и acquaintance rape). В ответ она вместе с коллегами разработала Sexual Experiences Survey (SES) — набор поведенчески-специфических вопросов, которые спрашивают не «были ли вы жертвой», а что именно произошло. Правовая же квалификация остаётся за исследователем. Разрыв оказался огромным: в опросе 1984–1985 гг. три четверти студенток, чей опыт формально подпадал под определение изнасилования, не называли его так, а половина вообще не считала произошедшее преступлением — итоговые оценки виктимизации превышали данные национального опроса в 10–15 раз. В нашей матрице (Табл. 2) SES занимает верхнюю правую ячейку — факт есть, но респондент его не распознал: это те самые скрытые жертвы, которых не улавливает ни легалистский, ни перцептивный подход. На долю этой перспективы — из-за её раннего феминистского посыла — пришлось больше всего критики: от обвинений в манипуляции данными и навязывании политической повестки до методологической проблематизации опроса как метода изучения виктимизации. Тем не менее сегодня SES остаётся стандартным инструментом изучения сексуализированного насилия, вышедшим далеко за пределы кампусов американских университетов. Более того, то, за что этот подход когда-то критиковали, теперь оказывается востребованным для куда более широкого круга тем — от побоев до киберпреступлений.