мария-энтропия

смотр войск центурион начинает в марте Пифагор тайком рисует бобы на парте мы сошли с дистанции или стоим на старте? приближается срок, и пророк Элияху встаёт с печи господь бог берёт в руки йо-йо и бездумно вертит Диан Кехт говорит с детьми в первый раз о смерти за оградой кладбища плачут сироты-черти они снова одни в этой долгой и тёмной ночи мандрагоры в песках Беэр-Шевы видят сны о мирте к ним идёт Машиах. он не говорит на иврите он не смотрит на нас, но нам говорит: смотрите и от дома без двери нам отдаёт ключи

На конечной в Бат-Яме встречает с улыбкой Вольфганг Амадей, Он не вел подсчет ни тысячи с лишним, Ни полутысячи с лишним дней Он улыбается, но уже не выходит сказать, Что ему видней Дети растут стремительно, Взрослые чаще демонстрируют отрицательный рост. Каждый помнит, что делал в день, Когда мир перестал быть добр, понятен и прост Марина говорит, можно не участвовать в лотерее, Старик Уорнер бы с этим поспорил. Я проживаю новое горе, не захлопнув дверь за последним горем. На парковке у дома заходится кашлем сухим предпоследнее горе Горе большое, как дом, и маленькое, как ладони, Горе по размеру и горе на вырост, Горе, обнаруженное в кармане зимнего пальто, В спешке заметенное под кровать, Горе, чтобы разделить с другом и чтобы отдать врагу, Горе, чтобы съесть самой Это доля для ежа, это доля для чижа. Липкое течет по мордочкам, они терпят; Котята говорят: мы больше не можем есть апельсин твой, Господи; Утята объявляют сухую голодовку, и перед тем, как сомкнуть уста, просят: да изгладятся волки из книги живых и с праведниками да не напишутся

домик твой подхватил и несет ураган это длится четыре года в каждом поколении свой Аман своя несвобода будет долгая ночь а за ней будет утро под звуки трещотки и тамбурина этим утром смертию смерть поправ принцесса выйдет из апельсина

нашла свое старое эссе по английской литературе, я его заканчиваю примерно так: «макбет-шмакбет, А ВОТ КСТАТИ В СТАР ТРЕКЕ».

спасибо что нас информирует цвика брот спасибо хамас дал время съесть бутерброд спасибо что отложили на месяц багрут спасибо ракеты летят девяносто секунд спасибо андрей из ашдода открыл миклат спасибо что дали над морем красивый закат спасибо за солидарность со всеми всех спасибо за смех в дни когда невозможен смех спасибо за день и еще один день и еще один день спасибо что плавают рыбы в соленой воде спасибо что звезды глядятся в морскую гладь ебись оно все конем в бога душу мать

в двенадцать сорок проводишь для семиклассников в зуме поиск сокровищ в тринадцать двадцать открываешь твиттер тикток ютуб фейсбук и смотришь в глаза чудовищ второй раз в жизни долистав в телефоне фотки до момента где все спокойны смешливы и чем-то увлечены думаешь: это наши довоенные фотографии. это мы до войны замри-отомри, поплачь, помоги кому сможешь, купи консервов домой мир повернулся своей уродливой стороной нарратив приходит огромный как море как ночь как смерть он лезет в дверь и в окно за стол и в постель говорит: они нас, говорит: а мы их, говорит: мы сильны, говорит: мы сотрем их в пыль и возможно ли от него уйти хоть на день хоть на час хоть под одеяло хоть в темноту зажмуренных век - неясно по состоянию на пятнадцатое октября два часа восемнадцать минут такова реальность 15.10.2023

мой капитан, как выжить в этом мраке в бездонном царстве темноты и смерти как сохранить рассудок и надежду не став притом ни рыбаком ни рыбой вот чьей-то жизни свежие руины (такой сервант у бабушки в гостиной, такой же крем лежит у мамы в ванной) вот сроки — как болезнь несправедливы вот смерть. она опять приходит рано и смотрит, смотрит на тебя с экрана. вот тело. это тело — чья-то мама. с ножом в кармане на тебя выходит месяц за ним второй на ржавом едет танке смерть смотрит на тебя из каждой вкладки и шепчет, шепчет с каждого экрана: «люби меня, как своего тирана» я не хочу не буду уходи вынь пальцы из дыры в моей груди жан-люк пикард, приди, приди, скажи им напомни всем, зачем мы на планете зачем мы среди боли и несчастий зачем мы среди смерти и болезни какие чудеса скрывает космос что ждет нас, если минет даже это 03.04.2022

Я всегда думала, что у Гришки Отрепьева и Стеньки Разина такие панибратские имена, потому что они ребята из народа и так их ласково называли друганы. Оказывается, наоборот: это язык государственной пропаганды XVII века, когда официальные инстанции, упоминая неугодных власти людей, использовали уничижительные «полуимена». Такими же полуименами было принято подписываться в челобитных, при обращении к вышестоящим. Еще в них было принято писать «деньжонки», «работишка» и прочие жалостливые словечки, а в конце, перед полуименем, добавлять: «холоп твой». За триста лет аппетиты государства выросли вдвое, и теперь оно не оставляет неугодным даже половины имени, забирает все, что может: и имя Алексея Навального, отныне «блогера» и «берлинского пациента», и общество «Мемориал», сохранявшее имена репрессированных, и свободные медиа, называвшие вещи своими именами. Алексей Федорович Лосев пишет: «А то, что имя есть жизнь, что только в слове мы общаемся с людьми и природой, что только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности во всех бесконечных формах ее проявления, это все отвергать — значит впадать не только в антисоциальное одиночество, но и вообще в античеловеческое, в антиразумное одиночество, в сумасшествие. (...) Если слово не действительно и имя не реально, не есть фактор самой действительности, наконец, не есть сама социальная (в широчайшем смысле этого понятия) действительность, тогда существует только тьма и безумие и копошатся в этой тьме только такие же темные и безумные, глухонемые чудовища. Однако мир не таков». Мир не таков.

капитель из массива сосны продается в йошкар-оле, ну и бог с ней. вокруг нас сосны обнимают корнями телль. снизу спят черепки и кости, видят сны про кисть и кирку, сверху птицы бегут по небу, словно трещины по потолку. хорошо в мире жить дураку. охвати взглядом времени море, постарайся не утонуть. проведи учет всего, что радует глаз и стесняет грудь. например, ты можешь потрогать очень маленький кипарис, он коснется макушкой небес, когда ты будешь стыть в земле. молоко костей в киселе. мир ловил тебя и поймал, это значит — тебе водить. значит руки раскинь пошире и врастай спиной в склон холма. здесь ты можешь смотреть на смерть и рождение облаков, зарываясь на ощупь руками в серебро сентябрьских трав. впереди долгий сон без снов.

— Ты, когда примеряешь что-то у зеркала, — говорит Лева, — делаешь такое лицо, какого у тебя в жизни никогда не бывает. — Блин, — расстраиваюсь я. — А какое бывает? Пытаюсь сделать лицо, которое бывает у меня в жизни, после пары попыток понимаю, что не знаю, какое это лицо, начинаю смеяться, и тут Лева говорит: — Вот. Такое. Такое бывает довольно часто.