liberté, visualité, identité

У инста новый лого и у вас мог бы быть ничуть не лучше, если бы вы обратились в наш Леттерворк (работает с 2009 года) — с августовской скидкой, достаточно написать в письме что вам она нужна. 20 процентов как с куста! https://letter.work

Позавчера, 21-го, умер Ливанов, большой художник; ну а мне повезло у него учиться в Полиграфе. Сам он впрочем был вовсе не полиграфовский а ВГИКовский (только сейчас понял что с Сахалтуевым, автором Врунгеля, они не только друзья но и однокурсники). В Ливанове была соответствующая киношная шикарность: с артистом Ливановым — который Шерлок Холмс и Карлсон — у Александра Андреевича был один голос на двоих (нет, они не родственники); Ливанов носил пижонский затёртый оверсайзный кожан; и наконец — непрерывно рисовал с непрерывно работающего телевизора. На втором курсе нашего спящего института Ливанов дал задание — купить на книжном развале самый дурной американский детектив какой возможен и нарисовать к нему картинки — потому как там и действие, и жест. Я нашёл потрепанную книжку Микки Спиллейна, РОКОВЫЕ БЛИЗНЕЦЫ, она меня перепахала; с тех пор по-настоящему радуюсь только нуарам, вестернам и джалло. Думаю Ливанов ценил жанровое. Вообще рисованию учил через жест: вот как например человек в кино выхватывает револьвер, это ужасно интересно. И вечное его это ободряющее — «вот тут кусочек хороший получился». Хороший кусочек всегда обнаруживался даже у самых бестолковых учеников. «Литературность» в рисовании не переносил на дух, но его собственные литературные достижения были вполне выдающимися. «Мимо пушкинского дома я без шутки не хожу» — самый смешной в мире каламбур из ливановских записок и выписок (он их называл — погадки). Научил рисовать огрызком карандаша с грифелем, сточенным до деревяшки и прочим финтам; ребятки с соседних курсов считали что это всё трюкачество и «ливановщина», да так и было; ну а поди плохо, особенно если результат лихой и шикарный? Дырки, блики, пропуски — всё не пустые для нас слова и всё про лихость рисовальщического жеста. Ваня, вы зарываете свой талант в землю, так он повторял ещё. Дизайн меня тогда волновал сильнее рисования, это правда. Но книжке (Александр Ливанов. Спам Карабаса — фото самой книжки собственно выше, авторства Леонтьева), которую мы с Дашей сделали в 2013-м, радовался по-настоящему; кой-какие незарытые таланты за мной потом признал, получается. В другой своей книжке он трогательно признаётся, что вот круто было бы нарисовать обложку для Нью-Йоркера (вообще более прочих он конечно ценил Стейнберга). Эх, это и впрямь было бы для Ливанова подходящее дело! Я совсем мало рисую теперь, но одно рисовальное умение осталось — пояснить идею нехитрым движением карандаша. Весьма ценное умение, приобретённое тогда. Последнее время думаю несложную, однако же удивительную мне самому мысль: если вещи никак не назвать — то их и не существует. Про визуальность говорить очень трудно, мало слов и они корявые. Раньше я бы сказал что Ливанов научил меня видеть, но теперь вижу что научил скорее говорить; увязывать чувственный опыт — видения — со словами: увидеть и присвоить, так он повторял.

Светлана Алперс в знаменитой книжке про Рембрандта пишет, что в Нидерландах XVII века различали две живописные манеры: net (нежная, гладкая) и rouw (грубая), причем «грубая» манера предназначалась для работы на более искушенных и изысканных клиентов; на тех, кто может насладиться жизнеподобием, явленным через как бы наспех сделанную форму, через нарочно грубый и жирный мазок краски, своего рода свидетельство и доказательство скорости собственного нанесения на холст. В net манере видно много затраченного труда, в rouw труд спрятан за артистическим жестом, в сущности — за почти цирковым трюком. Долгое время — скажем, десять-пятнадцать лет назад всё ещё было так — вещи вокруг нас в лучших своих проявлениях должны были быть сделаны добротно и всей своей формой сообщать о «сделанности» и гладкости; в основной массе вещи были попросту ужасны. Дизайн и вообще визуальность вокруг всё ещё карабкались к недостижимым ранее высотам базового качества. Шрифты были уродливы, их было мало, зато уродливой — ugly! — типографики хватало с избытком. И качество проработки было собственно главным качеством вещи. Но теперь — как мне представляется — кое-что поменялось; в основном вещи стали выглядеть неплохо. Адорно в своей Эстетической теории сообщает — «фокус, трюк, кунштюк является не праформой искусства и не аберрацией или искажением, а его тайной, которую искусство замалчивает, чтобы в конце концов раскрыть». А мой внутренний задорнов говорит что изобретатели некоторых славянских наречий кой-чего понимали в искусстве ещё до Адорно: umění и sztuka — в чешском и польском соответственно, умение и штука, шутка ли дело! Умение делать штуки за полчаса — шикарный вид спорта для самого себя; в критериях персонального успеха считаю необходимым прописывать скорость достижения этого самого успеха. На работу не стоит тратить больше времени, чем она того заслуживает, и мало какая работа заслуживает внушительного времяпровождения. Мои собственные отношения с трудом таким образом больше блоковские, нежели вдумчиво-марксистские — работай работай работай / ты будешь с уродским горбом. Для нового шрифта (я пока что назвал его Фурнитурой, в честь мебельных креплений, на которые он похож), сделанного за несколько плотных дней на выходе из посленовогодней спячки мы с моим дружочком Антоном Мариинским подобрали самые что ни на есть марксовы цитаты, а Антон ещё и нарисовал картинки: шахтеров, трубочиста, каменщика, кузнецов, печатника и косарей. Во время работы я действовал быстро и решительно, технически шрифт решен при помощи линий с заданной толщиной, почти все решения насчет формы приняты с первого или максимум второго раза. Распространять такое на продажу или бесплатно мне не хочется, и шесть картинок Антона пока и останутся final так сказать destination этой работы. Есть впрочем место в интернете, где изысканную манеру rouw стали ценить более прочих манер уже довольно давно и где есть место буквам, сделанным в спортивном задоре — это tomorrow.type.today. А самому type.today на днях исполнилось десяток лет, и они сделали для достижения того самого базового качества вещей вокруг нас больше многих прочих.

Ищем дизайнера с опытом в брендинге от 4-х лет. 🔗– ссылка на форму

https://telegra.ph/Ryu-de-Depart-26-Parizh-03-24 Эссе Линды ван Дёрсен, открывающее книжку Notes on Experimental Jetset (Roma publications, 2015) — замечательный пример дизайн-мышления; не из попсовых ютуб-шоу, а вот того, как мыслит хороший дизайнер (Линда скорее даже великая, она придумала среди прочего тот самый лого Стейделика, например). Честно говоря всю остальную книжку я долгое время не дочитывал, так сильно меня впечатлил этот текст; до сих пор люблю на какой-нибудь вечеринке поймать за пуговицу новую жертву и пересказать ей содержание эссе Линды Ван Дёрсен. Теперь же за пуговицу пойман и ты, милый читатель! Вот что ещё думаю: диалектика вшита в профессию ещё со времён изобретения кодекса (это собственно основная форма современной книги): левая страница, правая страница, текст рядом с текстом, текст с картинкой, картинка с картинкой, дизайнер и клиент, you need two for tango; один плюс один в дизайне равно трём или нулю, как повезёт, почти никогда — двум. В конце концов каждый, кто хоть раз всерьез пробовал сделать шрифт, знает что расстояния между буквами чуть ли не важнее их рисунка. Остроумие решения почти всегда измеряется расстоянием, диагональю, плечом, разностью потенциалов. Поэтому Линда и упоминает в конце эссе Вазу Рубина: и то и другое, и да, и нет. Как пишет один симпатичный польский поэт — «любовь — сила отталкивания между / вещами и людьми, чтобы они не / слиплись, но были рядом». Исходя из этого получаем, что даже и дизайн — в некотором роде любовь.

«Дизайн всего». Дебют. Мы начинаем новую серию размышлений о том, как дизайн проявляется во всём, что формирует контекст вокруг. Сегодня — Ваня Величко о тактильности зрения, спрятанных дверных ручках и атлантах, построивших Петербург (и старые машины). Я не вожу машину и, наверное, никогда уж и не стану, но страстно люблю автомобили платонически: как идею. Я идеальный автолюбитель, круглый, в вакууме. Разумеется, старые машины мне нравятся сильнее новых. Терпеть их прожорливость и старческие капризы нет необходимости (если только иногда, в роли пассажира), зато они бывают красивы и с целым прицепом историй. Наш бывший технический директор С. (который, как и все люди, уволившиеся из Щуки, невероятно преуспел и ныне сказочно богат) коллекционирует спортивные авто, в основном, старые японские, но есть и вполне современные. Вот он говорит, что самое неприятное — это слепая, почти плоская приборная панель в нынешних Порше. Когда ты уже сел в нее, но еще не включил зажигание; очередное черное зеркало, в котором не за что глазом зацепиться. Я очень его чувствую — ну, насколько может чувствовать человека верхом на спортивном авто человек, в бытовом смысле отдавший предпочтение автобусу. В вещах очень важно ощущение рельефа, даже если вы этот рельеф не трогаете. Античные художники знали про это поболее теперешних нас; глаз действует наощупь не хуже руки, потому его конечно легко надуть; но — только если зажигание уже включено. Туда же — идиотская мода на спрятанные дверные ручки (судя по всему ещё и небезопасная — в Китае их уже запретили). Без ручки авто лишается последнего нюанса на боковой поверхности, последней детали, возвращающей к человеческому масштабу. У теперешних Ренджроверов и ручки утопили, и жабры акульи зализали, выглядят что твой воландеморт без носа. Глава Фольксваген ещё три года назад сказал, что пора вернуть в салоны авто физические кнопки, но, к несчастью, старые машины — как и город Петербург — были построены атлантами, и секрет кнопок ныне утрачен. Симпатичная на первый взгляд модульная приборная панель на новом Фольксвагене, как бы в дитеррамсовом духе, — чистейшей воды симулякр на плоском экране высокого разрешения, изображающем цифры старого калькулятора. И опять-таки без зажигания не работает; глаз видит, а зуб неймёт. Зато месяц назад явленный кокпит новой электро-Феррари от студии LoveFrom не хуже античного Гефеста возвращает человечеству и физические кнопки и вместе с ними вкус к настоящим вещам — на контрасте с вышеперечисленными признаками гибели цивилизации. Судя по всему, взаимодействие цифровой начинки и легкого рельефа на экранах, увесистых тумблеров и плавной анимации даёт какой-то восхитительный комбинированный опыт. Журналисты говорят про эту работу, как про проект Джони Айва, но, как по мне, там не меньше и Марка Ньюсона, старинного айвового дружочка (и партнера LoveFrom). Я вспоминаю его концепт 1999 года для Форда: с офигенным багажником, который выдвигается как ящик из комода, и офигенной утопленной стальной кнопкой вместо дверной ручки. В новом Феррари есть не менее стальной и мемоёмкий полотенцесушитель и аналоговые часы, вмонтированные в айпэд. Опыт Ньюсона учит нас тому, что в жизни можно вполне иметь одну единственную мысль, и этого хватит с лихвой, если мысль хорошая.

Написал текст для дружественного канала, но поскольку знаю что среди подписчиков liberté есть немало коллекционеров спортивных авто решил запостить и сюда тоже

Красииво Красииво, говорит преподаватель дизайна саркастически, всем своим видом показывая что обсуждать в такой бестолковой работе решительно нечего; красиво — говорит другой преподаватель с восхищением, имея в виду исключительное одобрение, для которого прочие слова слишком обыденны; человеку молодому и неопытному легко запутаться в оттенках интонаций красоты. Так и что же в итоге — «красиво» — это хорошо или плохо для дизайнерской работы? — спрашивает меня студентка с дружественного курса из города Санкт-Петербург (она делает книжку-исследование, в котором будут соображения про красоту от разных людей). Красиво — это вообще норм? И есть ли объективно красивые вещи? Я ответил так: конечно, с красотой в контексте дизайнерского ремесла воевали весь двадцатый век. Профессия эмансипировалась и обретала силу через противопоставление себя буржуазному и салонному. Дизайн — занятие в основе своей левое: демократизирующее, делающее вещи доступными. Красота же — штуковина для богачей, ампирный диванчик, картина в золотой раме. У дверей ВХУТЕМАСа одно время висел плакат (авторства замечательных сестер Чичаговых) с пришедшимися ко двору тремя строками Маяковского: «Мы / разносчики новой веры / красоте задающей железный тон». Красота тут еще есть, пусть и структурированная металлоконструкциями; в гораздо более прагматичном Баухаусе безо всякой поэзии форма бесконечно следовала функции (сам Гропиус только после войны изредка начинает использовать слово Schönheit, красота). Теперь дизайну пора бы эмансипироваться от мещанства и косности другого свойства, от унылой прагматики эпохи позднего капитализма, в которой искомая доступность обернулась «темными паттернами», манипуляцией, аддиктивностью и тотальным контролем внутри спектакля потребления. И мне самому хочется сказать в лицо всем этим умникам, бесконечно решающим задачу клиента — не пора ли сделать нечто безосновательно красивое? Но если красота существует — одна ли она для всех? Конечно же эволюционная биология, современная теория культуры и попросту здравый смысл жителя мегаполиса говорят нам что нету такого. Кому-то красиво в лесу, кому-то нравится художник Густав Климт; как говорил один старый польский генерал — правда как жопа, у каждого своя. Однако же: есть художник Фра Беато Анджелико, про которого со всей очевидностью ясно, что он не вполне человек, а ангел небесный, а его картины и фрески и есть чистая беспримесная красота и всякому кто видел их вживую это понятно. Красота объективна и божественна, и красота очевидна. Так что с позиций антиэссенциализма красота, безусловно, конструкт, а вот с позиции человека, встретившегося с фреской Беато Анджелико красота очень и очень реальна. Как учит нас Карл Маркс — все подобного свойства диалектические противоречия могут быть разрешены только через практику и только через неё. Красииво / ты вошла в мою грешную жизнь, поёт Валерий Меладзе; с красоты начинается ужас, пишет Рильке.

Осенью сделал три плаката для любимых дружочков — Родиона К., Юли К. и Иры К.; могу сказать что конечно художники становятся очень строгими, когда дело касается их собственных картинок, буквы должны быть поменьше, изображения — побольше. Но и маленькие буквы тоже должны звучать как следует, так что в будущем году буду прилежно рисовать: италик для Гертруды (впрочем он конечно скорее сам по себе стал шрифт) и вот то, что на плакате для Юли К. — кажется вот узкое начертание заодно и самое удачное; такой план. С Новым годом!

Вспомнил на днях по случаю того что все поумирали — а Парр как-то оказывался в последнее время очень к месту по части визуальной работы, Гэри же — я был с мамой в Праге в 1996-м, впервые в Европе и впервые же увидел какой радостной может быть архитектура, дом этот приплясывающий — так вот, вспомнил что с десяток лет назад дебютировал с текстом в настоящем глянцевом (во всяком случае на мелованной бумаге) журнале и сразу в самом почетном жанре: написал некролог Массимо Виньелли. Текст сейчас для меня самого стал несколько как говорят тёмен, однако ж последняя мысль нравится, несмотря на излишне воинственную формулировку: два шага вперед просто для того, чтобы неизбежный шаг назад оказывался лишь тактическим отступлением. Ну кажется и про Парра, и про Гэри можно сказать ровно то же самое.