чай со вкусом коммунальной квартиры

вот эта средняя – как говорится – полоса: тверские реки, курские леса, - как нежен вечером оттенок света. как будто слышен в нем чудесный звон, и тонок он, и мягок, нежен он, как пух цыпленка, как вступленье лета. как будто маленькая я бегу домой, и пухом тополиным надо мной наполнен воздух, заплывая в окон щели. такие здесь, такие вечера, что можно дотянуться до вчера и попросить у каждого прощенья. гляди, как тени длинные идут, друг дружку за руку они берут, и тут становятся объемны ненадолго. так в сердце дивно, трепетно и колко. и мы идем по светлой стороне, и бабушка зовет меня в окне, и свет такой хороший, солнца столько. (с) анна долгарева

страна, в которой любят страдальцев и бунтарей не создана для гармонии только для диссонанса среди обмана, иллюзий, наёбок, в дурной игре я лишь тебя выбираю для чумового танца дадим им жару, пусть нас повяжут, посадят, осудят — я только за страна страданий не породила бы гаутаму среди уродства, предательства, лжи выбираю твои глаза танцуй со мной, даже если я выдохнусь и устану меня вскормила страна, где покой не ценен, где всё навзрыд где не заметят размеренный шаг, где сдохнешь — и стал кумиром где сохраниться равно стереться, где нужен взрыв танцуй со мной, прямо в центре чумного пира танцуй со мной, ради зрелищ и публике на потеху до кровоточащих ран на ногах, до пота на бледном лбу ты слышишь? как вальс сменяет то рок-н-ролл, то техно танцуй со мной, потому что иначе я не могу. (с) ананасова

сперва я думала, что я воин-в руках-клинок сверхважная миссия, песня превыше нот что стихи могут спрятать, вдохновить, спасти что они держат голову, спину, стиль что они наполненная река, что они земля что они убивают только одну меня что они сквозят, они не стоят проистекают на уровне заговоров и клятв что они – непростая словесная кладь что они умеют скалиться и нападать но потом я стала считать, что я – дурак никогда и нигде не воин, а просто так пресловутый опыт, креативный мозг от балды пересказывающий страну оз ещё: что тексты – строительные мешки в которые впихиваются стишки что их под горло повязывает лоскут определяя их статус и абсолют что они уравнение, уравнение – решено строки падают в рваное решето однако время течет теперь я ничего не решаю и не молюсь стихи лежат во мне, как глубоководный моллюск они падаль и гниль, палладий и сердолик призраки и фантомы, маячащие вдали жужжащая тьма над ухом, напоминающая о тьме образы, что приходят в нужный и ненужный момент сосредоточие чудовищных троп обветренный мыс бесцельные цели, обессмысленный смысл то что не шепчет, не говорит, тем более не кричит очень страшный по своей натуре тонко настроенный щит антиматерия, ртутное месиво, черный-пречерный мёд который если не сдюжишь – не то что не защитит сожрёт но клин клином, кирпич кирпичом, пасть на пасть – сваи дремучего леса, что не дают упасть оборачиваются узором пульсирующих пластин мечом, который я проворачиваю по оси (c) мглистый заповедник

согреешь руки кружкой с кипятком — вишневый чай как средство против бед, что ж, план на все грядущее — таков: насытить силой внутренний огонь; среди буранов вырастить покой; носить в кулоне тишину степей; стать ближе к настоящему себе. (с) шесть демонов мэйю

рождаешься, растешь, а потом… блять, блять, блять. под тяжестью тревоги вот-вот переломится спина. нужен кто-то, кто будет постоянно повторять: «это не твоя вина». ты не пытал людей электричеством в сырой камере. не из-за тебя всё живое на Земле стареет и умирает. это не ты сбил бездомного пса на черном «Хаммере» с синими номерами. у тебя, блять, вообще нет «Хаммера»! только старый велик. кривой руль, колесо восьмеркой – с тебя нечего взять. с лестницы вниз летишь на велике по ступеням: блять, блять, блять. лестница – жизнь. жизнь – конвейер на скотобойне. всё, что в конце останется – стихи, кости и ветчина. держись крепче за руль. не прячь слезы. и просто помни: это не твоя вина. (с) marshak

и всё это сон. и не было ничего. я снова сижу у матери на коленях. мне скоро четыре, мы празднуем Рождество, и мир вокруг нас непреложен и неизменен. отец ещё весел и бабушка молода, виляет хвостом озорная собака Динка. (а боли и смерти здесь не было никогда. и всё это сон, мне навеянный злой картинкой) за окнами вьюга рассыпала сахар-снег, а значит, пора из чулана достать салазки. и с визгом веселым отправиться к ребятне, пока во дворе каждый угол похож на сказку. играть до упаду, швыряя в лицо снежки, фигуры лепить и валяться в больших сугробах. (здесь не было горечи, ужаса и тоски. и я никогда не касался руками гроба) …а вечером поздним, бежать, торопясь, к крыльцу, ведь мать из окна сотый раз позвала на ужин. сырым и замёрзшим, с порога прильнуть к отцу, и знать аксиому: я дорог, любим и нужен. я скоро проснусь окончательно, и вокруг увижу знакомые, снова живые лица. секунды бегут, и Господь замыкает круг. и мне ничего никогда уже не приснится. (с) джио россо

и всё это сон. и не было ничего. я снова сижу у матери на коленях. мне скоро четыре, мы празднуем Рождество, и мир вокруг нас непреложен и неизменен. отец ещё весел и бабушка молода, виляет хвостом озорная собака Динка. (а боли и смерти здесь не было никогда. и всё это сон, мне навеянный злой картинкой) за окнами вьюга рассыпала сахар-снег, а значит, пора из чулана достать салазки. и с визгом веселым отправиться к ребятне, пока во дворе каждый угол похож на сказку. играть до упаду, швыряя в лицо снежки, фигуры лепить и валяться в больших сугробах. (здесь не было горечи, ужаса и тоски. и я никогда не касался руками гроба) …а вечером поздним, бежать, торопясь, к крыльцу, ведь мать из окна сотый раз позвала на ужин. сырым и замёрзшим, с порога прильнуть к отцу, и знать аксиому: я дорог, любим и нужен. я скоро проснусь окончательно, и вокруг увижу знакомые, снова живые лица. секунды бегут, и Господь замыкает круг. и мне ничего никогда уже не приснится. (с) джио россо

не фанат полумер, но заложник больших амбиций: я стою на своем — и теперь это главный принцип: забирать только лучшее вместо тупых эрзацев. как молитву запомнить: нельзя сдаваться! переделать всё так, как считаешь нужным — а иначе жизнь станет простой и скучной. доставать по ночам с небосвода звёзды и не ждать свою музу — ходить к ней в гости. сохранить своё имя среди великих. не читать, а писать дорогие книги. не идти, а лететь на вершину птицей. я стою на своём — это главный принцип. (с) илья метаморфоза

догорать сентябрём и барахтаться в лужах - завещание лета в руках, вновь упало листком, неизменно пожухшим, повторяясь как эхо в веках. и остывшим теплом утыкается солнце, но не греет как взгляд без любви. всё придет и уйдет, или снова вернется, не цепляйся, а просто живи. вот привыкнешь к чему-то, мол, нужно, мол, мило, и покорно ложишься под плеть, ведь так страшно признаться, что всё развалилось, но страшнее - от страха терпеть, соглашаться молчать, чтобы хуже не стало, и глотать, улыбаясь, стекло, и цепляться, цепляться за каждую малость, чтоб хоть это вконец не ушло. отпускай словно ветка, чьи листья опали - пусть уносятся в танце ветров. и пускай нелегко, и туман, и усталость, и тоска опустевших дворов. перемены - сигнал, что ты жив, не иначе, даже если они непросты. если лето уходит, то осень заплачет... но при этом сжигает мосты. (с) deacon

так до весны совсем становишься дикарём, медленным шагом истаптываешь район, рай обнаружен, но так и не покорён бог и его ипостаси молча сидят втроём спишь до обеда и дольше, пачкаешь сапоги в слякоть, по ней от безделья наматываешь круги; важное спреет под снегом, после застынет в лёд хватит с меня однобокой правды, выберу тех кто врёт ждать не имеет смысла, смыслы — такая муть, опережая брехливых судей, строю себе тюрьму: выберу новенькие обои, после куплю диван выскребу липкую, боль и вымажу в ней слова всё ведь казалось хуже, чем вышло в конце концов танец без зрителя — просто спазмы, глухо скулит танцор я захожу в любую комнату, в ней не хватает мест лучше всегда засыпать до мыслей и просыпаться без. (с) ананасова