Запретное мнение

«В РФ теперь бензин не производят, а вымаливают». Митрополит Екатеринбургский Евгений посоветовал россиянам молиться о возвращении бензина на заправки. По его словам, в нынешних обстоятельствах «остаётся уповать только на чудо». Заодно он собирается молиться о ставке ЦБ, ипотеке и финансовом благополучии страны. Это уже даже не сатира. Страна, десятилетиями рассказывавшая о себе как об энергетической сверхдержаве, дошла до момента, когда наличие бензина предлагается обсуждать не с нефтяниками и правительством, а со святым Спиридоном. Причём всего пять дней назад Путин уверял, что ситуация с топливом «решается» и находится под контролем правительства. Тем временем дефицит снова охватил регионы, власти возвращают лимиты на продажу, а очереди на АЗС стали частью новой российской нормы. Вот она, вся эффективность вертикали в одной картинке. Президент сообщает, что всё под контролем. Чиновники создают комиссии. Заправки пустеют. А потом выходит представитель РПЦ и предлагает обратиться уже непосредственно к высшим силам. И ведь формулировка про чудо здесь неожиданно точная. Потому что когда государство годами уничтожает нормальные механизмы управления, втягивает страну в бесконечную войну, получает удары по собственной нефтяной инфраструктуре и продолжает делать вид, что происходящее — лишь временные «неудобства», в какой-то момент действительно остаётся только чудо. Экономическая политика — молиться о ставке. Энергетическая — молиться о бензине. Внешняя — ждать, что противник почему-нибудь перестанет стрелять. А Путин продолжает объяснять, что всё идёт по плану. Пожалуй, это и есть самые честные итоги его четверти века у власти: в стране, сидящей на нефти, бензин теперь предлагают не производить и защищать — его предлагают вымолить.

«Политика Путина сделала союз с Москвой токсичным для Армении». Никол Пашинян заявил, что у Армении больше нет оснований называть РФ стратегическим партнёром. В новой программе правительства на 2026–2031 годы этой формулировки уже нет. Причину армянский премьер сформулировал предельно конкретно: в сентябре 2022 года РФ и ОДКБ не выполнили обязательства по обеспечению безопасности Армении. Это гораздо серьёзнее, чем очередная дипломатическая размолвка Москвы и Еревана. Фактически Армения фиксирует конец модели, которая существовала десятилетиями: РФ предоставляет безопасность, а взамен получает политическую лояльность и особое влияние на внешнюю политику страны. Эта сделка перестала работать. Армения годами строила свою оборонную архитектуру вокруг Москвы: российская военная база, членство в ОДКБ, тесная военная кооперация. Но когда Ереван решил, что гарантии потребовались на практике, они, с его точки зрения, оказались бесполезными. После этого само слово «союзник» стало терять содержание. Поэтому нынешнее заявление Пашиняна не возникло внезапно. В 2024 году Армения заморозила участие в ОДКБ именно из-за недоверия к её гарантиям безопасности, а сейчас Ереван уже говорит о скорой подаче официальной заявки на вступление в ЕС. То есть перед нами не эмоциональный демарш, а постепенная смена внешнеполитической конструкции. РФ превращается для Еревана из государства, вокруг которого строится внешняя политика, в одного из партнёров, отношения с которым определяются конкретной выгодой. И именно это для Кремля значительно болезненнее любого антироссийского заявления. Потому что российское влияние на постсоветском пространстве десятилетиями держалось не только на экономике или симпатиях. Оно держалось на убеждении соседей, что в критический момент Москва может защитить, наказать противника, вмешаться и изменить баланс сил. Если государства перестают в это верить, вся конструкция начинает рассыпаться. В Кремле любят объяснять происходящее происками Запада, «антироссийским курсом» Пашиняна или попытками Брюсселя вытеснить Москву с Кавказа. Но есть более логичное объяснение. Армению никто не обязан был отрывать от РФ — политика Путина сама сделала союз с Москвой токсичным для Армении. Теперь Ереван ищет другие гарантии, расширяет отношения с Европой и США и постепенно убирает РФ из центра своей внешней политики. При этом экономическое взаимодействие сохраняет — потому что речь идёт не о демонстративном разводе, а о холодном пересмотре зависимости. И в этом заключается гораздо более серьёзная проблема для Москвы. Империю можно удерживать страхом. Сферу влияния — силой. Но союз существует только до тех пор, пока обе стороны считают его полезным. Сегодня Армения фактически сказала РФ: стратегической пользы от этого союза мы больше не видим. И для государства, которое ещё недавно считало весь постсоветский Кавказ своей естественной зоной влияния, это один из наиболее неприятных итогов последних лет.

«Часть российской элитки рассматривает ядерные удары как один из вариантов развития войны». Bloomberg со ссылкой на источники, близкие к Кремлю, сообщает: Путин считает мирные переговоры зашедшими в тупик и готовится к новой эскалации. Престарелый Вождь рассматривает более интенсивные ракетные удары по Киеву и украинской инфраструктуре. А также всё чаще обсуждается уже крайний сценарий — применение тактического ядерного оружия. Если переговоры воспринимаются Кремлём как тупик, следующий вопрос — что делать дальше? И ответ снова ищут в грубой силе. В этом и заключается главная проблема. За четыре года войны РФ не приблизилась к достижению первоначальных целей, но вместо пересмотра своей политики система продолжает повышать ставки. Не получилось добиться своего обычными средствами — увеличиваем интенсивность ударов. Не помогло — ищем ещё более болезненный инструмент. А когда обычная эскалация перестаёт пугать противника, в публичное и внутриэлитное обсуждение возвращается ядерный сценарий. Очень опасная логика. Потому что ядерное оружие в таком случае перестаёт быть исключительно средством сдерживания и постепенно превращается в элемент политического торга: если мир не устраивает Кремль, значит нужно сделать войну настолько страшной, чтобы другой стороне стало хуже. Но проблема в том, что у эскалации нет встроенного тормоза. Можно усилить ракетные удары, расширить список целей, ударить ещё сильнее, начать проверять реакцию Запада на очередной уровень насилия. Но каждый следующий шаг повышает цену ошибки и вероятность того, что однажды угрозу уже невозможно будет вернуть обратно в рты истеричных пропагандистов. Именно поэтому сообщения Bloomberg стоит воспринимать не как очередную страшилку про «российскую ядерную кнопку». Они показывают другое: часть российской элитки рассматривает ядерные удары не как немыслимую катастрофу, а как один из вариантов развития войны. Государство, которое действительно хочет закончить войну, ищет выход из конфликта. Государство, которое считает переговоры тупиком и одновременно обсуждает новые уровни эскалации, ищет способ заставить противника уступить силой. А когда обычной силы начинает не хватать, появляется соблазн перейти к следующей ступени. Кремль готовится не к миру, а к тому, чтобы сделать войну ещё разрушительнее и смертоноснее.

«Нынешний визит Рэтклиффа выглядит как попытка разобраться, насколько близко стороны подошли к следующей стадии эскалации». Неожиданный визит Джона Рэтклиффа в Москву — один из тех случаев, когда отсутствие официальной информации само по себе становится новостью с пометкой «срочно». Глава ЦРУ не прилетает в столицу противника на американском военном самолёте просто для того, чтобы обсудить формальные вопросы. Тем более сейчас, когда переговорный процесс по Украине фактически буксует, отношения РФ и США остаются крайне напряжёнными, а вокруг Ирана формируется ещё один потенциальный очаг большой войны. Мы не знаем, с кем именно встречался Рэтклифф и что лежало на столе переговоров. Но навряд ли сегодня пытались реанимировать «договорнячок». Более вероятны негативные сценарии. Первый — попытка передать Москве жёсткое предупреждение. Не дипломатическое «давайте ещё раз обсудим мир», а сообщение о том, какие действия Вашингтон считает недопустимыми и какой может быть цена дальнейшей эскалации. Второй — закрытые переговоры по Украине на случай дальнейшего ухудшения ситуации. Разведывательные каналы иногда используются именно тогда, когда публичная дипломатия перестаёт работать: можно говорить вещи, которые невозможно произнести на пресс-конференции. Третий — Иран. РФ остаётся одним из ключевых партнёров Тегерана, а Вашингтон сейчас одновременно усиливает давление на Иран и пытается не допустить расширения конфликта. В таких обстоятельствах Москве вполне могли приехать объяснять, где для США проходит красная линия. И есть ещё один момент, который особенно заставляет насторожиться. США, судя по сообщениям, заранее попросили Украину воздержаться от ударов по российским объектам на время визита американской делегации. Если эта информация верна, значит Вашингтон относился к безопасности визита как к вопросу, способному повлиять на гораздо более крупную конструкцию. Поэтому не стоит воспринимать появление Рэтклиффа в Москве как признак потепления. Наоборот. Когда между государствами всё хорошо, для переговоров существуют дипломаты, послы и официальные каналы. Когда ситуация становится опасной, в игру входят люди, которые привыкли разговаривать без камер. Именно поэтому нынешний визит выглядит скорее не как переговоры по новой мирной сделке, а как попытка разобраться, насколько близко стороны подошли к следующей стадии эскалации. Возможно, Рэтклифф привёз Москве чёрную метку. Самые тревожные переговоры начинаются там, где перестаёт работать публичная дипломатия.

«Раз риски разделить не получилось — придётся поделиться бизнесом». Путин подписал указ, позволяющий передавать под временное управление государства объекты критической инфраструктуры, если их владельцы недостаточно хорошо защищают их от атак БПЛА или не успевают восстановить после удара. Речь идёт о предприятиях топливно-энергетического комплекса, промышленности, транспорта, связи, логистики и других объектах. На бумаге это выглядит как мера безопасности. На практике — как очередной огромный рычаг для передела частной собственности. Потому что возникает очень удобная конструкция: государство объявляет объект недостаточно защищённым — и получает возможность забрать управление. Причём собственник оказывается в заведомо проигрышном положении: именно государство определяет, насколько эффективно он должен был предотвратить атаку, насколько быстро восстановить предприятие и где проходит граница между «достаточно» и «недостаточно». А как можно гарантировать, что завод не будет атакован дроном? Никак. Более того, ещё в мае Путин сам признавал, что частный бизнес не может самостоятельно закупать и обеспечивать полноценную защиту от БПЛА средствами ПВО и РЭБ — для этого нужна государственная система. Получается абсурдная схема: государство не способно гарантировать безопасность объекта, но ответственность за то, что он оказался атакован, перекладывает на его владельца. А затем получает право наказать владельца потерей контроля над собственным бизнесом. Российская модель собственности постепенно превращается в условную. Формально предприятие твоё. Пока оно работает, приносит прибыль и не представляет для государства особого интереса — можешь считать себя собственником. Но как только возникает удобный повод, выясняется, что у государства есть масса инструментов, позволяющих объяснить, почему управлять этим активом теперь должен кто-то другой. И это особенно опасно именно сейчас, когда список таких поводов расширяется практически ежемесячно. Санкции. «Экономическая безопасность». Импортозамещение. Военное производство. Теперь — защита от дронов. Каждый новый кризис становится основанием для расширения государственного контроля. А временное управление имеет неприятную привычку превращаться в бессрочное. В результате бизнес получает совершенно новый инвестиционный риск: недостаточно построить эффективное предприятие и соблюдать закон. Нужно ещё постоянно угадывать, не появится ли завтра новая причина, по которой государству твоя собственность станет нужнее. Так выглядит экономика осаждённой крепости. Сначала она просит бизнес разделить с ним риски войны, а потом объясняет, что раз риски разделить не получилось — придётся поделиться бизнесом.

«Путинский режим стремится к тому, чтобы гражданин уже не мог отличить отсутствие информации от отсутствия события». Полпред Путина в Госдуме Гарри Минх анонсировал дальнейшее ужесточение контроля за информацией в интернете и мессенджерах. Власти собираются развивать законодательство в сфере IT, медиа и мессенджеров, а отдельное внимание уделить распространению информации о последствиях украинских ударов и событиях, связанных с войной. Это уже последовательная стратегия. Война породила для Кремля проблему, которую невозможно решить одной пропагандой. Люди получили возможность видеть последствия происходящего не из телевизионного выпуска, а напрямую: фотографии, видео, сообщения очевидцев, карты, локальные чаты. Информация стала появляться быстрее, чем государство успевает придумать как оправдываться. Поэтому задача постепенно меняется. Раньше государство пыталось убедить граждан в нужной картине происходящего. Теперь оно всё чаще пытается сделать так, чтобы граждане вообще не могли увидеть другую картину. Отсюда блокировки, замедления, ограничения мессенджеров, борьба с VPN, отключения мобильного интернета и теперь — новые обещания усилить контроль над самим содержанием информационного пространства. Мы имеем дело уже не с отдельными мерами безопасности, а строительством среды, в которой государство хочет быть единственным источником реальности. И Кремль говорит об этом уже совершенно спокойно. Потому что после нескольких лет войны логика стала предельно простой: если информация мешает государственной картине мира — проблема не в картине мира, а в информации. И это следующий этап российской цензуры. Не просто запретить конкретный сайт или удалить конкретный пост, а постепенно превратить интернет из пространства, где человек может узнать что-то вопреки государству, в пространство, где государство заранее определяет границы того, что человеку вообще разрешено узнать. В конечном итоге путинский режим стремится не к тишине а к тому, чтобы гражданин уже не мог отличить отсутствие информации от отсутствия события.

«Людоедство становится государственной идеологией в тот момент, когда за него перестают оправдываться». Путин назвал российские удары по гражданской инфраструктуре Украины «эффективными» и «своевременными». По его словам, они помогают оккупационной армии решать задачи на фронте. Но дальше прозвучало куда интереснее. Объясняя удары, Путин заявил, что Украина сама «открыла ящик Пандоры», и предложил получить ответ по «наиболее чувствительным отраслям экономики». Среди прочего он отдельно вспомнил сельское хозяйство. То есть маскировка окончательно отброшена. Ещё несколько лет назад после очередного попадания в жилой дом, электростанцию или городской объект российская пропаганда судорожно искала объяснения: это ПВО, обломки, украинская ракета, рядом был военный объект, на фотографии вообще другой город. Теперь оправдываться всё меньше необходимости. Логика сформулирована практически открытым текстом: вы ударили по нам — значит мы будем уничтожать то, что больно вам. Электричество, транспорт, предприятия, экономика. Сам ущерб становится частью «ответа». Именно здесь заканчивается даже попытка изображать войну исключительно против украинской армии. Гражданская инфраструктура по международному гуманитарному праву защищена от нападения, пока конкретный объект не используется так, что становится военной целью. Нельзя объявить целую отрасль законной целью просто потому, что её разрушение причинит противнику экономический ущерб. Но кремлёвская риторика постепенно уходит уже и от этой границы. После четырёх с лишним лет войны изменились не только масштабы насилия. Изменился язык Кремля. То, что раньше отрицали, теперь объясняют. То, что раньше пытались списать на случайность, теперь называют эффективным. То, за что раньше приходилось придумывать легенду, теперь продаётся собственному населению как справедливое возмездие. Это и есть одна из самых страшных стадий деградации режима. Путинскому режиму уже недостаточно совершать террор — его необходимо нормализовать. Объяснить миллионам людей, что уничтожение гражданской инфраструктуры чужой страны является нормальным инструментом политики, а убийства её стариков и детей можно измерять категориями «эффективности» и «своевременности». Военные преступления начинаются с приказов. А людоедство становится государственной идеологией в тот момент, когда за него перестают оправдываться.

«Это уже не борьба с оппозицией, а селекция внутри самой системы». История с Николаем Бондаренко интересна даже не самой персоной. Сегодня кандидата в Госдуму от КПРФ задержали и принудительно доставили в суд. Ему вменяют статью о демонстрации запрещённой символики (фотографии убитого Кремлём Навального)— ту самую, которая в случае обвинительного решения закроет ему дорогу на «выборы». Но гораздо интереснее другое: кого именно сейчас выжигают из российской политики. Бондаренко — не подпольщик, не революционер и не представитель эмигрантской оппозиции. Он член ЦК КПРФ, партии, десятилетиями встроенной в существующую политическую конструкцию. В 2024 году он вообще был доверенным лицом официального кандидата в президенты от КПРФ Николая Харитонова. То есть системнее уже практически некуда. Его реальная проблема в другом: внутри этой абсолютно управляемой системы Бондаренко слишком заметен. У него больше двух миллионов подписчиков на YouTube, собственная аудитория и способность говорить не казённым партийным языком. На фоне депутатов, фамилии которых невозможно вспомнить через пять минут после просмотра бюллетеня, это уже выглядит почти как политический экстремизм. И именно здесь видна деградация путинского режима. Когда-то Кремлю была нужна управляемая оппозиция. Коммунисты могли ругать правительство, ЛДПР — кричать с трибуны, кто-нибудь особенно бойкий — устраивать локальный скандал. Всё это создавало ощущение политической жизни, не создавая реальной угрозы власти. Теперь даже такая декорация становится избыточной. Система постепенно избавляется уже не только от своих противников, но даже от слишком ярких элементов внутри собственного декора. Неважно, насколько ты лоялен правилам игры. Если у тебя появляется собственная аудитория, узнаваемость и голос, который невозможно полностью выключить по команде, ты превращаешься в проблему. Бондаренко уже лишали мандата Саратовской облдумы в 2022 году. Павла Грудинина в 2021-м вычеркнули из федерального списка КПРФ перед думскими выборами. Теперь механизм снова работает против самого медийного коммуниста нового поколения. Это уже не борьба с оппозицией, а селекция внутри самой системы. Остаться должны не самые лояльные, а самые бесцветные. Люди без собственной аудитории, политического темперамента и способности неожиданно сказать что-нибудь живое. Депутат будущей Госдумы должен отличаться от кресла примерно тем, что иногда нажимает кнопку голосования. Потому что персональность сама по себе становится опасной. Сегодня ты просто популярный коммунист, завтра люди начинают голосовать конкретно за тебя, послезавтра выясняется, что твоя фамилия для избирателя значит больше, чем фамилия назначенного сверху кандидата. Для системы, построенной на полной предсказуемости, это уже непозволительная роскошь. Поэтому российская политика проходит последнюю стадию стерилизации. Сначала из неё удалили настоящую оппозицию. Затем независимых кандидатов. После слишком самостоятельных системных политиков. Теперь добираются до тех, кто всего лишь слишком заметен среди статистов. В идеальной Госдуме будущего не должно быть ни коммунистов, ни либералов, ни националистов, ни даже особенно убеждённых единороссов. Там вообще не должно быть политиков. Только одно большое серое, обезличенное ничто, которое единогласно голосует «за».

«Государство само приучило граждан не верить его успокоительным заявлениям». Число запросов о переезде из РФ достигло максимума со времён первой мобилизации. И это куда более показательный индикатор настроений, чем любые опросы о «стабильности» и «поддержке курса». В сентябре 2022 года многие до последнего предпочитали верить официальным успокоительным заявлениям. Мобилизацию отрицали, называли слухами и паникой, а потом за считаные дни билеты закончились, погранпереходы забились машинами, а слово «релокация» внезапно выучила половина страны. Теперь этот урок усвоен. Люди уже не ждут, пока по телевизору торжественно объявят, что новой мобилизации «не будет», а спустя неделю подпишут указ. Достаточно разговоров о нехватке людей на фронте, новых военных инициатив и очередного витка эскалации, чтобы начать смотреть билеты, визовые режимы и варианты переезда. Это, кстати, довольно точный итог последних лет: государство само приучило граждан не верить его успокоительным заявлениям. Потому что слишком часто фраза «ничего не планируется» оказывалась просто обозначением того, что решение ещё не опубликовано. В 2022-м многие побежали после объявления. В 2026-м часть людей решила не ждать объявления, а покидать территорию РФ превентивно. И, пожалуй, это главный навык, который российское государство само выработало у своих граждан: если есть риск, что Кремль снова готовит неприятный сюрприз, лучше уехать раньше, чем потом искать последний билет до Еревана.

«Государственно-олигархический капитализм» Путина погрузился в самый глубокий кризис с 2009 года». Академик РАН и бывший экономический советник Михаила Горбачёва Абел Аганбегян поставил путинской экономике довольно неприятный диагноз: худшее состояние со времён кризиса 2009 года. По его словам, гражданская экономика уже находится в рецессии, а сама российская модель превратилась в «государственно-олигархический капитализм». Государство напрямую контролирует около 45% экономики, а если учитывать компании со смешанным капиталом — до 70%. В банковской системе доля государственного контроля, по его оценке, достигает 75%. Официально катастрофы пока нет. В первом квартале ВВП снизился на 0,2% год к году, во втором вырос на 1,3%, а за первое полугодие прибавил около 0,6%. То есть нынешний кризис пока не похож на обвал 2009 года, когда экономика рухнула сразу на 7,8%. Но есть важная разница. В 2009-м РФ переживала внешний шок. Сегодня она переживает последствия собственной экономической модели. Двадцать лет Путин строил государство, которое должно было контролировать всё стратегическое: банки, нефть, газ, оборонку, транспорт, крупнейшие корпорации. И в итоге получил экономику, где главный предприниматель, кредитор, заказчик, регулятор и потребитель — фактически одно и то же государство. Аганбегян отдельно говорит, что частный бизнес всё время «сужается». Убыточные предприятия при этом часто не закрываются: регионы боятся безработицы и продолжают поддерживать их даже в полуразрушенном состоянии. Прибыль приватизируется нужными людьми, а убыток аккуратно распределяется между всеми остальными. Вот вам и «государственно-олигархический капитализм». Причём война не создала эту модель, в лишь довела до совершенства. Теперь государство ещё и определяет, какие отрасли достойны денег в первую очередь. Даже официальная статистика хорошо показывает перекос: среди наиболее быстро растущих направлений в 2025 году были госуправление, социальное обеспечение и военная безопасность, тогда как добыча, торговля и недвижимость сокращались. ВВП способен расти одновременно с деградацией страны. Это одна из главных ловушек военной экономики. Она создаёт спрос, но не создаёт нормального будущего. Танк невозможно потом использовать для повышения производительности труда. Снаряд не станет новым станком. Государство тратит огромные ресурсы — и значительная их часть буквально исчезает после применения. Именно поэтому нынешний кризис опаснее обычной рецессии. Ставку когда-нибудь можно снизить. Даже санкции теоретически могут ослабнуть. Но гораздо сложнее исправить систему, в которой частная инициатива последовательно заменялась государственным распределением денег. Чем больше экономика зависит от бюджета, тем больше она зависит от политических решений. А политический приоритет сегодня известен. Безработица в России остаётся исторически низкой — около 2%. В другой ситуации это выглядело бы признаком невероятного процветания. Но российский парадокс заключается в том, что людей не хватает не потому, что экономика бурно растёт. На рынок труда одновременно давят демография, эмиграция, армия и огромный оборонный заказ. Низкая безработица здесь всё чаще означает не «всем нашлась прекрасная работа», а «закончились свободные работники». Путинская экономика вообще становится мастером красивых статистических парадоксов. Безработицы почти нет — кадров нет тоже. Оборонные предприятия загружены — гражданский сектор буксует. ВВП формально растёт — экономисты говорят о рецессии гражданской экономики. И поэтому слова Аганбегяна важны не как очередной мрачный прогноз. Они описывают исчерпание самой путинской модели. Когда были высокие нефтяные доходы, она могла одновременно кормить государственные корпорации, олигархов, силовиков и население. Потом пространства стало меньше. Теперь к этой конструкции добавилась война, которая требует всё больше денег, людей и производственных мощностей. И внезапно выяснилось, что гигантское государство отлично перераспределяет ресурсы, но гораздо хуже их создаёт.