Подпольный дневник алкокритика

в нашем деле есть одна медитация, ради которой стоит рисковать печенью. это мытьё бокалов сначала они накапливаются. из тех тончайших мы пили позавчера жюру, но было жалко мыть, они так вкусно пахли. из этих с изгибом вчера ушёл тиморассо, в изгибах ещё сохранился его гудронно-медовый дух. сегодня, боже мой, мы и сегодня что-то пили! и в ход пошли те невзрачные, которые стыдятся собственного существования, мосластых ног своих и тупогубого края внимательный взгляд обнаружит и другие произведения стекольной индустрии – одни задумчиво склонились над книгами, словно вчитываясь в заголовки, другие примостились на полках рядом с финиковыми косточками и кожурками мандарина — эээ, братец, а ты что здесь делаешь? чьих будешь? — так ведь на той неделе по случаю сардинской ностальгии вы, сударь, мамойяду изволили открыть-с! ходили по всей квартире, размахивали руками, грозились на горох всех поставить — кого поставить? что ты мелешь? — известно кого, сами понюхайте-с, называли их лентяями, фиглярами презренными, пачкающими мадонну рафаэля — ты, видно, сбрендил — на вас, сударь, стих нашёл, и вы клокоча как чайник, распекали винодела за то, что он профукал сокровище, которое ему от боженьки перепало, зато этикеточку красивую приляпал и цену бесстыдную взвинтил. сильно нервничали, батенька, интересовались, откуда руки у них растут-с — хорош дребезжать, умник, кто от тебя присохшую мамойяду теперь оттирать будет? — вы-с! наглые у меня бокалы, палец им в рот не клади, впрочем, имеют право. жизнь бокала коротка. одно неверное движение — и хрусть, поминай, как звали "на счастье!" — выкрикиваем мы скорей, чтобы подсластить пилюлю. вы видели хоть один бокал, который умер от старости? бокалы всегда погибают в результате какого-нибудь идиотства давеча друг мой дмитрий показывал мне, как надо открывать спагетти, и так яростно хлопнул торцом пачки о стол, что стоявший рядом бургундский бокал подпрыгнул и сложился пополам. спагетти же остались нераспечатанными. верно, импульс был не на той частоте. и что мы сделали? крикнули хором "на счастье!", разорвали пачку руками и на место погибшего бургугндца поставили новенького помню, я как-то распаковал два тонких риделя, таких объёмных, что в каждый поместилось бы чуть меньше магнума, любовался их сиянием. на кухню вошла муся, и я обнял её, и два риделя с треском встретились за её спиной на дуге объятия. один миг, и вместо двух волшебных объёмов — мстительное крошево под ногами. "на счастье", — только и смог я выдавить из себя, ужасаясь собственному кретинизму а сколько бокалов разбито в раковине! лучшие из них погибают от нежного прикосновения. вода течёт, руки в пене, стоишь как полный дурак, и думаешь с горечью: ну что я за козёл, что за невезучий мудак, свой любимый бокал своими же руками кокнул. и не кому сказать "на счастье". насмарку весь день, минус сто к самооценке поэтому к мытью бокалов я подхожу в состоянии абсолютной внутренней тишины. я знаю, что любая мысль может быть смертоносной. губки, тряпочки, ёршики, тёплая вода — ничего это нет. нет и меня. есть только танец объёмов, которые ловко обходят все твёрдые грани мира и на каждом круге становятся всё лучезарнее. мыть бокалы легко, если ты понял, что у нас с бокалами одна судьба боги бьют нас случайно, бьют нас на счастье. мы по ошибке думаем, что праздник устроен для нас, и это нам наливают дорогие вина. стоять в шкафу безопаснее, чем впасть в руце бога живаго. но в руце куда интереснее. а если бог есть любовь, то и не страшно поэтому когда я мою бокалы, я становлюсь чистой любовью, я долготерплю и милосердствую, я не ищу своего и не раздражаюсь, всему верю, всему надеюсь, всё переношу — папа! папа! на рручки! — авдoтья, не зли меня — я хочу что-то вкусненькое! — ишь чего. а ну-ка марш в комнату! дочь уходит, топнув ногой, а боженька смеётся — ну как, побыл чистой любовью? мой, мой ещё — сам мой

борщ. часть 2 ⠀ во дворе оратория мы расставили длинные столы и скамьи, затянув их синей бумагой, купленной у китайца. на широкие подносы нарезали бутерброды из черного хлеба со шпротами и солёными огурцами, привезёнными в качестве гостинцев нашими друзьями из латвии. в вазах стоят чипсы, оливки, гриссини, абрикосы, черешня и виноград. в морозильнике ждёт арбуз ⠀ — никто не придёт, – обречённо говорит даша. ораторский колокол бьёт пять. зной нестерпим ⠀ и вдруг заезжает машина, потом вторая, потом третья. на дунин день рождения заявляются все двенадцать приглашённых семей. такого количества гостей у нас не было даже на свадьбе в питере ⠀ вихри детей закручиваются с воплями вокруг батутов и горок, качелей и футбольных ворот, арбуза и чипсов ⠀ джиджи как воплощённый бог гермес начинает высекать пламень, расставлять алтари, запекать на них тучных тельцов и нежных ягнят, цукини и портобелло, перец и сыр ⠀ борщ закипел наконец. все ждут ⠀ и в этот момент гремит гром, небо застилает невесть откуда взявшейся тучей, поднимается ветер и вздувает пузыри синей бумаги как китайских дракончиков. даша разливает борщ под первыми каплями дождя, посыпает итальянской петрушкой, сдабривает молдавской сметаной ⠀ я невозмутимо разливаю шведскую водку в пластиковые рюмахи. гром гремит трижды, и тучи неожиданно отступают, забирая с собой редкие крупные капли. гости с восторгом едят борщ и просят добавки. водка пользуется успехом. и только к ночи обезумевшие дети напоминают нам о прекрасном торте с синим принтом, на котором девочка лило обнимает бедолагу стича ⠀ в полночь джиджи пишет мне смс: «спасибо, дорогой василий, за bortch (капслоком)! и великолепный пример социальной интеграции»

борщ. часть 1 ⠀ — я больше не могу, – говорит даша. – она ставит свою кастрюлю с борщом на первую попавшуюся площадку. по стенам кастрюли стекают свекольные струи. по вискам, спине, груди ручьями течёт пот. нестерпимо жарко. подъём к ораторию крут. даже в прохладную погоду сделаешь остановочку, чтобы перевести дух, оглядеть холмы, уходящие в даль как валы неспокойного моря, рябь черепичных крыш, бакены статуй на фасадах церквей. а прогуляться в июньское пекло с пятилитровой кастрюлей борща в руках — всё равно что на голгофу взойти ⠀ — зря мы это затеяли. кто будет есть борщ в такую жару? это безумие ⠀ слышно, как гудят камни под тяжестью солнца. мне остаётся только кивнуть в знак согласия, от чего груда капель слетает с моего лба, и продолжить восхождение к ораторию со второй кастрюлей борща. как ни прижимай крышку, а на крутом подъёме сияющий металл сочится борщом ⠀ мы просто хотели быть вежливыми, а в результате напоили всю деревню водкой и накормили борщом. причём в самом богоугодном месте — в оратории. водку я не пью, я с неё нехорошо дурею. водка и прочие увеселения со спиртом рояль остались в моей дремучей юности ⠀ ничего и не предвещало водку. детский день рождения в живописнейшем городке с виноградным названием виньяле. по склонам холма, на котором он расположен, курчавые всадники бьются в кудрявом порядке. я просто умилялся пейзажем и совсем не думал о скрепах. но кому из нас удавалось их разжать? — давай сделаем праздник не только для детей, но и для взрослых. итальянцы же любят тусить. поиграем в волейбол, сделаем грильяту, я поставлю хорошего вина ⠀ — нет. ты с ума сошёл. никакого вина, никакой грильяты. так здесь не делают, – говорит даша строго. – детский день рождения – это снэки и торт. все обедают дома и ужинают дома. гостей приглашают к четырём, дети играют в игры, на столе – фокачча и чипсы, в шесть часов вечера – торт, и баста. торт– это сигнал, что пора расходиться ⠀ — муся, всего пару бутылочек ⠀ — ага, хочешь, чтобы нас за алкашей принимали? ⠀ — да я просто хочу, чтобы у взрослых тоже был праздник. грильята была бы... ⠀ — нет! ⠀ даша общительный человек, а круг общения благодаря детским праздникам и прочим деревенским развлечениям у нас сложился широкий. как только даша выучила итальянский, она во всём стала участвовать ⠀ скажем, "мамы виньяле" пекут печеньки, чтобы сбыть их на рождество, а выручку отдать детсаду – даша печёт печеньки. ораторий варганит какое-то рукоделие к пасхе, чтобы собранные средства отослать голодающим детям перу, – даша безропотно вяжет салфеточки. меня уже называют не иначе как marito di daria, дарьин муж ⠀ — представляешь, джиджи, василий хотел учудить и дунин день рождения растянуть на весь день. грильяту, говорит, хочу, вино хочу, волейбол хочу ⠀ — какая крутая идея! – восклицает джиджи. – гриль я беру на себя. мясо купим вместе. я вам помогу. чёрт, это офигенно! ⠀ — ты серьёзно?? ⠀ — конечно! слушай, вы можете приготовить что-то русское? ⠀ — русское? ⠀ — да! какую вы делаете пасту? ⠀ — джиджи, у нас нет пасты ⠀ — первое блюдо у вас какое? ⠀ — у нас суп на первое ⠀ — какой суп? ⠀ — ну допустим, борщ ⠀ — бортч? что это? ⠀ — такой суп, очень насыщенный, с мясом и свёклой ⠀ — фантастика, я хочу попробовать бортч! какое вино подходит к бортч? ⠀ — вино? нет, джиджи, вино нельзя. к борщу подходит только водка. очень холодная водка ⠀ — гениально, – кричит джиджи, – у нас будет русский праздник с бортч и водка! погуляем на славу! ⠀ и вот мы с дашей поднимаемся в ораторий с двумя огромными кастрюлями борща. в рюкзаке у меня – две литровых бутылки абсолюта, только что вынутые из морозилки. они врезаются в позвоночник и жгут его холодом ⠀ — безумие, – повторяет даша, – и покачнувшись, встаёт. две кастрюли борща продолжают своё восхождение ⠀ (продолжение следует)

ахахаха, разыскивал в онлайн лавочках чудаковатый сорт блауэр вильдбахер из западной штирии, а нашёл новый критерий оценки вина. это непросто, знаете ли, но вильдбахеру удалось я даже просиял, меня словно вытянуло в верхний эон из этой наутюживающей жары (у нас +38), а в воздухе вдруг протянулись холодные переливчатые нити сорт блауэр вильдбахер – ходячее недоразумение, чёрт знает что такое, как любил говаривать гоголь. дикарь, грубиян, выскочка, кого угодно обрежет, тощий и надменный, но герой деревни в деревне дойчландсберг, что в западной штирии, прям-таки культ вильдбахера. ещё бы, там протекает речка вильдбах, что по-немецки означает дикий (wild) ручей (bach), а на ней стоит клостер вильдбах – замок дикого ручья, века этак тринадцатого что делать с красным сортом, если он скалит зубы, скрежещет когтями и не собирается мурчать на ручках, подставляя животик? правильно, его нужно сразу давить. срезал гроздь – немедленно под пресс. и что в результате? в результате получается насыщенное розе, кусачее и землистое, с буйной клюквой, хлёсткой крапивой-лебедой штирийцы назвали это чудо природы schilcher – переливающийся переливающемуся уже лет триста. я думаю, это одно из первых осознанных розе в истории человечества, и конечно, ему нужен свой критерий оценки запомните слово шильхер. посмотрите, сколько в нём смирения, сколько радости. какого цвета вино? ээээ, да тут не разберёшь, то ли розы, то ли медь, то ли бедро куропатки, то ли глаза испуганной нимфы, всё течёт, всё переливается как сама жизнь, поди войди в один бокал дважды милые мои австрийские журналисты. знаете, как они называют шильхер? "пощёчина провансу". видимо, начитались бурлюка и крученых. уверен, что в провансе никто отродясь не слышал про шильхер шильхер – целый мир, радужный и переливчатый. он бывает и игристым розовым, и сладким розовым. первый подвид, ясное дело, называется шильхерзект, второй – шильхер стровайн, то есть соломенный шильхер, на соломенных циновках подсушенный но мне больше нравится schilcher schnürelwein – верёвочный шильхер, на верёвках развешанный. если вы читали джона р. р. толкина, вам будет легко это произнести. попробуйте – "шильхер шнюрельвайн"! ну как, почувствовали уют хоббичьей норы? мы приближаемся к сути. вот что пишет солидный австрийский винно-гастрономический журнал vinaria: «в финале дегустации "другая штирия" нас ждало потрясение: по общему мнению, первое место занял schilcher schnürelwein от hannes jöbstl. абсолютный раритет!» как хотите, произносите имя винодела hannes jöbstl, но музыку-то сфер куда девать? нам всем, я считаю, просто из уважения к вселенной, надо хотя бы раз в жизни пожать руку ханнесу ёбстлу и выпить с ним на брудершафт шнурованный шильхер так вот значит, ищу я в онлайн лавочках чудоковатый сорт блауэр вильдбахер, и попадается мне вино франца штромайера "indigo №3", стопроцентный вильдбахер, в роскошном магазине natural wine dealers, который сумел вписать свежие строки в гроссбух мировой винной критики уровень чеканутости: 3/5 факторы чеканутости: мутняк, танинный кисляк как бы точнее перевести термин "craziness-level"? да поможет нам в этом ханнес ёбстл а блауэр вильдбахер обязательно войдёт в мою книжку "18 бессмысленных сортов винограда, без которых мир был бы не так прекрасен" .

только что испытал глубокий шок. сижу в кафешке в казале монферрато, кропаю презу по альпийским винам австрии, никого не трогаю, жарко подсаживается рядом за стойку женщина – из тех блонд, что красят ногти в голубое, а неестественно напухшие губы в фуксию. я и не обращал на нее никакого внимания, пока она не начала шипеть на своего малыша, а потом орать. по-русски. сначала мне показалось, что при ней девочка лет пяти – уйди отсюда, блядь, я сказала! всё тебе, блядь, не так, думаешь, они только и думают, как тебе угодить, блядь? вот что есть на витрине, то и есть, блляддь! я уже на первом "блядь" метнул на нее быстрый взгляд и обратно углубился в книжку вилли клингера, выписывая что-то в тетрадь. рядом с блондой терся маленький ребёнок и старался не дышать – ссука бллляддь, – повторяла женщина я стал пунцовым, по всему телу в миг выступил пот, и я вместо того, чтобы готовить презу по австрии, прокручивал в голове сто вариантов, как урезонить распоясавшуюся мать. сначала я хотел немедленно вступиться за ребёнка, во мне бушевал гнев, наговорить ей кучу гадостей, отчитать, расчихвостить потом я решил, что так нельзя, что надо успокоиться, и только больше потел. в результате я пришёл к выводу, что надо максимально спокойным тоном осведомиться, не боится ли она органов опеки, мол, никогда ведь не знаешь, кто сидит рядом и понимает ли он твой язык в это время маленькое существо спустилось пониже к витрине и начало тереться у окна – куда ты блядь лезешь? я сказала, не трогай меня, – завопила блонда, – а ну блядь вылезай оттуда, ссука блляддь - и она нервно дёргаясь выволокла малыша из под стойки я второй раз обернулся совершенно уже полыхая от жары и ярости, и невозможности что-либо сказать или сделать это был мальчик лет пяти с кроткими красивыми глазами и кудрявой русой головой. он как будто совершенно не злился на мать наверное, никого другого у него просто нет, подумал я, и чуть не заплакал. а она дожрала свою булку, гадко раскрошив ее, и ушла, злобно шипя. мальчик засеменил вслед как это ужасно – молчать меня сегодня не хотят оставить в покое. всем плевать на айзенберги и ляйтаберги. рядом уселся здоровенный лось и всё время стучит по стойке. он пьёт коктейль, выкрикивая что-то баристкам, или резко разворачивается всем корпусом и пробуравливает напряжённым взглядом окно. он отхлёбывает коктейль и колотит хайболом по стойке, за которой я готовлю презу по австрии. очень хочется сказать: ссука бллядь. теперь он просто поднимает свою ручищу для разных мелких поводов – кому-то помахать, схватиться за телефон, поправить волосы – и бросает её с размаху на стойку. уже раз пятьсот. и всё это гулко бьёт по презе австрийских вин и по моим оголённым нервам. хочется его урыть как ужасно молчать, как заразна злоба я знаю. посты про боль и слабость непопулярны, и от меня отпишется человек триста, но мне важны вы, мои читатели. очень люблю этот дневник. полгода не писал, дурень

смотрит на меня итальянскими своими карими глазами, завитушки чёрные из-за ушей, уголки губ смеются: "скажите, когда хватит". киваю, мол, продолжайте, не останавливайтесь. и она не останавливается. летят лепестки, кружатся, падают можно бесконечно смотреть на огонь, воду и кружение лепестков белого трюфеля. денежный дождь, сцена из фильма "этот безумный, безумный, безумный мир", каждый лепесток – ассигнация. рецепторы обоняния открываются по всей поверхности кожи, хочется сбросить с себя надетое и вдыхать трюфель всем телом, запах проникает в глаза и уши, они тоже начинают обонять, электрические вихри проносятся по нейронным сетям, интерферируют, а она трёт и трёт, трёт и трёт, и белые лепестки падают как манна моисеева, ангельский хлеб . . . – когда он так припадать начинает и метаться, я тоже сам не свой становлюсь, знаю, что там трюфель, – говорит анджело, мягко отпихивая своего пса от расцарапанной лунки. в глазах у анджело загорается болезненный огонь – это как золотая лихорадка, ты знаешь, что там золото, но не знаешь, сколько, – говорит анджело зарываясь чуткими пальцами в густую шерсть земли всё глубже и глубже – пока не раскопаешь, не узнаешь, какой он, но запах, запах у этого кружит голову, – говорит анджело протягивая мне горсть земли. земля насквозь пропахла трюфелем, её хочется съесть. взвинченный пёс пытается просунуться то под один локоть, то под другой. анджело наваливается на пса то одним боком, то другим, как бы сопротивляясь морской качке и неустанно прокладывает руками путь к грибнице обетованной – вот он, – анджело проглаживает подушечками пальцев едва проступившие белые бугры, выхватывает из-за пазухи заострённую лопатку, больше похожую на короткое копьё и начинает вонзать её по периметру. его чёрно-серые кудри окончательно встали дыбом, в ушах по-цыгански сверкают серьги, во взгляде осталось только одно, воля. – большой, – шепчет анджело . . . – для меня запах трюфеля – это запах денег, – говорит анна. – я специально поехала в альбу на фестиваль трюфеля, чтобы расширить свою деньгоёмкость. ты видишь всех этих красивых, ухоженных людей на дорогих машинах в дорогих костюмах, которые съехались в одно место, в одно время только для того, чтобы сорить деньгами. ты смотришь на это и понимаешь, что мир денег устроен вовсе не так, как ты думал, что не нужно впахивать, чтобы быть богатым, нужно просто позволить себе бриллианты . . . – котя, конфуз небольшой вышел, не могу расплатиться. сходи, пожалуйста, домой, там в тумбочке папка такая потёртая, зелёная, в папке конверт, двести евро не хватает. а мы с детьми пока ещё по мороженке возьмём, я дижестив попрошу, посидим как ни в чём ни бывало. как-то я это, не готов был – господи, да что ты такое говоришь?! они ошиблись, наверное, проверь! – всё ли вам понравилось? – смотрит на меня лаура, смеясь одними глазами, ямочки озорные на щеках, завитушки чёрные выбиваются – очень! просто волшебно. принесите мне ещё, пожалуйста, амаро, без льда – амаро горький или амаро сладкий? – горький, конечно же . . .

ныряю в хату с улицы, там бабушка-одуванчик, улыбается смешными разбежавшимися зубами, словно она ещё девочка, и брекеты ей ставить рано. кудрявые, полностью белые волосы стоят просвечивающим шаром на её голове. удерживаюсь, чтобы не подуть — добрый день, я василий — андриана, – смеётся она, – распахивает холодильник, выуживает из него бутылку пива и ставит на стол поближе к своей тарелке а стол весь уставлен слюноотделительными пьемонтскими антипасти, глаза разбегаются: телячий ростбиф под тунцовым соусом, капунет – местный голубец в ребристой капусте, свежие сырочки томини под зелёным соусом, перцы печёные под анчоусной "банья кауда", insalata russa, сицилийская пармиджана — ну что стоим? за стол! – это лаура вошла, широко, быстро, по хозяйски расставила тарелки, вилки, салфетки, стаканы я робею и чихнуть боюсь. ещё утром, когда мотор заглох в деревне ронкалья, почувствовал, что забралась в меня вместе с туманом пьемонтская хворь. пока ждал эвакуатор да ходил взад вперёд, дыша моросью, окончательно переместился в нижний эон, в серый морок купчинской безнадёги в наших деревнях если ты без машины, уж лучше быть призраком, а у меня вечером первое занятие в школе сомелье, и пропустить его никак нельзя, невозможно. смотрю по навигатору: полтора часа пешком. морось не морось, туман не туман, пойду, хуже уже не будет замечаю, что навигатор прокладывает путь бродяги через знакомую кащину, где в мае был фестиваль натуральных вин. хозяйка кащины лаура – повар-самородок. лучших равиоли с белыми грибами во всём пьемонте не сыщешь. звоню — лаура, привет! можно я у тебя посижу, поработаю? мне только розетка нужна, стол и стул. я тут недалеко от тебя, минут через двадцать буду. а потом я в розиньяно пешком пойду. машина у меня сломалась — таак, ты координаты мне пришли и стой, где стоишь и вот я уже не стою, а сижу за массивным столом под пожелтевшими фото в сияющих рамах и вижу как девяностолетняя андриана наливает себе birra, задорно смеясь. рядом с ней сидит человек, больше похожий на гнома, короткий, широченный в плечах, с крючковатым носом похожим на баклажан, густющей бородой, которая начинается сразу от бровей и покрывает его на три четверти. сказочный человек, выпучив глаза, лихо ставит перед собой графин красного вина. происходящее напоминает сон — люблю натуральное, – крякает сказочный, – будешь? — (киваю, боясь чихнуть) — милости прошу к нашему шалашу, – говорит лаура. – buon appetito — buon appetito — я только по субботам и воскресеньям готовлю. а что гости не съедят, то нам на обед, – извиняется лаура, – безотходное производство — (мычу, мотаю головой) примечаю дочку лауры на торце стола. это девица лет двадцати пяти, волосы у неё густые, чёрные, вьются мелко. приглядываюсь: гномьи черты проступают в миловидном лице. по спине проходит волна озноба. выпиваю стакан вина медленно, забираю губами последние капли, чувствую, как теплеют руки — славная барбера, без душка, чистая ягода. спасибо вам! так хорошо у вас. как в сказке. лаура, спасибо тебе, выручила! — тоже скажешь, любой бы так поступил. давай-ка вот что, я тебя сейчас отвезу домой в виньяле. дома тебе лучше будет работаться. а вечером до розиньяно, в школу твою, уж кто-нибудь тебя подбросит. ты поспрашивай, язык не отвалится. если что, мне звони . так и вышло. захожу в табачную лавку рядом с домом — серджо, привет! сможешь меня к девяти вечера отвезти в розиньяно, машина у меня сломалась, мотор отказал, — отвезу! а обратно ты как? — что-нибудь придумаю — звони, если что и вот начинается первый мастер класс. фабио галло зажигательно рассказывает про профессию сомелье. про важность бокалов и температуру подачи, про безупречность и необходимость выжигать из себя калёным железом так называемую italianità — джулия, привет! – шепчу я через стол, узнав дочку винодела эрманно аккорнеро, – сможешь меня после урока домой забросить? у меня машина сломалась джулия кивает, улыбается. не надо выжигать итальянитá, бог с ним, пусть будет теплей, чем надо, сказочней

пошёл я учиться в школу сомелье. в третий раз. у меня теперь чёрный чемоданчик с четырьмя утопленными в чёрный поролон бокалами, чёрный штопор с гравировкой associazione italiana sommelier, бархатный дегустационный блокнот, увесистый том "il mondo del sommelier" с безупречным дизайном и "партбилет", по которому положена скидка на все винные шоу страны чёрт с ней со скидкой, меня и так привечают аки вайн инфлюэнсера и diploma wset, но учёба — это чистый кайф, слушаю лектора, предвосхищаю почти всё, что он скажет, слежу за паузами, ускорениями, шутками-прибаутками, восхищаюсь ораторскому мастерству очень рекомендую "третью винную школу". в первую винную школу ты сидишь и охреневаешь, потому что всё это уместить в голове невозможно. во вторую – истекаешь ядом, потому что ты лучше знаешь. в третью – наслаждаешься может быть, именно поэтому, кроме лектора, ещё семь (семь!) сомелье пьемонтского отделения ais стоят по стеночкам и с умилением внимают. их помощь понадобилась один только раз, когда после своего двухчасового блестящего спича фабио галло кивнул им: мол, разливаем. и они вспорхнули с колонн, зашуршали, запенились, всех облетели, озолотили искрами франчакорты и после приземлились на свои места, снова застыв с блаженными улыбками напомню, что дело происходит на хуторе невдалеке от моей деревни. до ближайшего райцентра минут двадцать пять на машине, до милана часа полтора, до турина столько же. в зале сидит полсотни слушателей. люди съехались на курсы сомелье из окрестных деревень. у каждого из них теперь чёрный саквояж, бокалы, штопор, книги охват и глубина проникновения ais впечатляет: три миллиона выпускников с 1965 года, сорок тысяч постоянных членов, сорок тысяч сияющих тастевенов на серебряных цепях, отсутствие зарплат, отсутствие рекламы, все вина для курсов закупаются, во избежание конфликта интересов. жрецы то ли диониса, то ли тота честно скажу, я ничего не ожидал. ну что они мне могут нового сказать про вино, разве что другими словами. но это и есть самое ценное, другие слова – другой взгляд на мир. in rome do like romans do. признаюсь, я всегда зевая пролистывал дегустационные заметки итальянских экспертов об итальянских винах. мне казалось, что им не хватает мужества говорить открыто, что они прячутся за банальностями, лебезят и кокетничают, раскланиваясь на все четыре стороны итальянское винное сообщество жуть как ревниво. и местные винные писатели, мне казалось, всё время вальсируют между сциллой и харибдой. раскритикуешь – впредь не пригласят, напишешь слишком восторженно – обидится сосед. журналист экспортного рынка – немец, американец, швед или россиянин – этого комплекса куртуазности лишён тем любопытнее заглянуть в эти семь пар глаз служителей культа, молчаливо облепляющих стены. был же у них, в конце концов, луиджи веронелли, неутомимый гурман, ярый писака, отчаянно колесивший по всей италии и наседавший на уши приглянувшимся виноделам. один бонвиван веронелли сделал в итальянском виноделии больше, чем сиенский, флорентийский и туринский университеты вместе взятые — кто главный враг итальянского вина? — поводит бровьми фабио галло, экс-президент ais piemonte — потепление климата? — чепуха, я назову вам массу винодельческих областей, которые молятся на потепление. ну? кто наш враг? — золотая листовёртка? болезнь пирса? водка? джин? — (выдвигает подбородок и покачивает головой, сочувствуя близорукости студентов) наш враг – французы! — ??? — важно, чтобы вы начали с признания очевидного: французское виноделие ушло далеко вперёд, и мы его судорожно нагоняем. и в профессии сомелье нам мешает наша italianità, наше радушие. мы пренебрегаем мелочами, думая, что проканает и так, с широкой улыбкой. не так взял, не так налил, вино чуть теплее – какая ерунда, весь мир к вашим к ногам. нет, не ерунда, в вине любая деталь принципиальна, вы обязаны быть безупречными — (испуганное молчание) — поднимите руку, кто собирается работать сомелье? из 50 человек поднимают руку четверо

вчера мэр хвасталась мной как диковинным зверем красивым. я и правда, был красив, при персиковом галстуке и платочке ему в тон. весь сияющий белизной рубашки и ботиночками кельвин кляйн. поймала меня на улице за руку, когда я за штопором домой ходил, и уже не отпускала от себя, пока всем своим дружбанам не предъявила вчера в нашей деревне был праздник с томным названием vignale autunno di vino, винная осень виньяле. на центральной площади с семи утра суета, один тыквы раскладывает, другой сыры, третий вязаные шапочки. рокэнрольной наружности типчики с некоторым презрением ко всему происходящему протягивают кабели, расчехляют барабаны и синтезаторы. а мы с джорджией и данте расставляем столы во дворце каллори, сортируем вина, носимся с кулерами и крашуарами джорджия и данте – сомелье, и как служители культа одеты в черные мантии-передники, у каждого чёрная бабочка и тастевен на серебряной цепи. а я что, я с боку припёка, я в свадебном пиджачке ушедшей лучезарной эпохи. и даже свой пурпурный значок wset куда-то по дурости задевал. сияю так, без опознавательных знаков — познакомься, – берёт меня эрнестина под локоть, – это президент юнеско по монферрато, это профессор туринского университета, это мэр города эн, это глава ассоциации виноделов ка протягиваю всюду руку, сияю – а это василий, наш дорогой эээ горожанин, русский, большой специалист по вину, он прибыл к нам, и мы... мы его обняли невольно представил себе роскошную подарочную коробку с василием внутри, вот она вся в бантах и лентах прибывает в виньяле, мэр города торжественно при всём честном народе распаковывает её, достаёт василия и обнимает его. и каждый житель города всякого пола и возраста по очереди подходит к василию и обнимает его бережно, чтобы не помять профессора-президенты, видимо, наблюдали похожую картину в своих воображениях, а потому слегка скривились улыбками, глядя рыбьим взором поверх меня ушёл я от них грациозной иноходью во дворец, штопором орудовать и нести благую весть о том, как сделать монферрато great again. сами монферрини, увы, не очень понимают, у них глаз загриньолинен, у них барбера в ушах лично штопором своим вскрыл я и пристально продегустировал 25 барбер. и пока народ не подтянулся, завис на стенде у джорджии и данте, взял штурмом 25 гриньолино. вот и вся виньяльская винная осень я даже вошёл во вкус, и глаз мой перестал дёргаться от "аристократических" танинов гриньолино и "освежающей" кислотности барберы стою, разливаю, ловлю за локти виноделов. первым попадается марко канато, azienda canato, у него самый минеральный гриньолино, известь шершавит всю длину вишнёво-клюквенного послевкусия марко, – говорю, – был мне сон, будто я сижу в ресторанчике на лигурийском побережье, приносят мне гадов на гриле, барабульку и прочих дорад. подходит затем сам хозяин и хитро подмигивает: есть у меня для вас изюминка, сказочное вино, небом созданное для этой ривьеры лазурной и кухни генуэзской. что же это? – спрашиваю. – игристый розовый гриньолино, 24 месяца на осадке, уникальное, потрясающее вино марко канато у меня такого нет! – удивляется марко. – значит, будет, марко, будет, – говорю я, сея доброе, прекрасное, вечное, и отпускую локоть вылавливаю андреа буцио, у них с братом вина техничные, чёткие, оба энологи, у андреа докторская по гриньолино, он на нём собаку съел. гриньолино буцио трепещет яркой клубникой как кумач на ветру, специи искрят по контуру, и только в финале выезжает танковая гусеница танина — андреа, чем знаменита наша зона юнеско? — инфернотами, само собой — а что такое инфернот? — это нижний погреб, вырытый в известняке — и для чего он предназначен? — для хранения лучших бутылок вина, но сейчас мы их так уже не используем — а почему там так здорово хранить бутылки? — там идеальная влажность и температура +14 круглый год — не напоминает ли тебе всё это один прославленный винный регион на севере франции? — шампань? — ты это сказал, андреа, не я — нооо — розовый гриньолино, возможно — надо подумать я ж понимаю, я для них диковинный зверь, и это мне развязывает руки

я не сачкую, я был в ретрите. ретриты вышибают мозг, так что сегодня я немножко какой-то не такой, не знаю я, какой я, но чувствую, другой (с). пьемонтский ретрит исцеляет от всего наносного, от всей этой испанщины и лондонщины, так что вдохновляюсь прорывно и берусь за перо (с) начну с главного моего прозрения. для меня оно особенно важное, потому что два года назад мой путь в пьемонте начался именно с него, с гриньолино, сорта хулиганского, но в то же время донельзя породистого. куда ни ткни, белая кость, голубая кровь, гемофилия тут нужна маленькая предыстория. расскажу её компактно. когда донато ланати, известный пьемонтский энолог, выстроивший себе частную лабораторию космического уровня, консультант таких столпов бароло как mauro mascarello и giovanni conterno, пригласил меня в свои края, одному богу было известно, чем же мне тут заняться на благо человечества — у тебя три пути, — по-доброму зыркнул на меня из-под очков донато. дора марки, правая рука ланати по научной части, одобрительно блеснула своей золочёной оправой. лаура пиккьо, несменяемая секретарша ланати, одарила меня лучезарной улыбкой слева — так много! — удивился я, — да это сад расходящихся тропок — василий, ты оказался в нужное время в нужном месте. следующий прорыв итальянского виноделия будет здесь, в монферрато казалезе слово "монферрато" я опознал. это огромный кусок пьемонта с неровными краями, который обжимает бароло и барбареско и теряется где-то в апеннинах и паданской равнине. слово "казалезе" я, скорее всего, даже не расслышал — всё к этому готово, — серьёзно сощурившись, сказал донато, — поверь мне, я полвека делаю вино, я видел всё, что есть в италии. сокровище у нас под ногами. и дело не в том, что эта зона была защищена юнеско как уникальный винодельческий пейзаж одновременно с бароло и барбареско. важно другое — здесь выдающиеся терруары — да, но как я-то могу помочь? если всё так хорошо и с терруарами, и с юнеско, что может добавить эээээ русский скиталец? — здесь есть всё необходимое, — отрезал донато, — всё, кроме менталитета. ты должен их расшевелить, заставить поверить в себя, дать глобальное виденье. им нужен ты. вы только представьте, — донато заговорщицки окинул взглядом правую и левую руку, — приехал русский журналист и сделал монферрато great again! звучало, и вправду, красиво. так что остальные тропки померкли, и мы с борхесом приуныли — это очень интересно, но как бы ни был прекрасен терруар, ему нужен сорт. насколько я помню, главный сорт монферрато — это барбера. но барбера, при всём моём уважении, сорт до смешного немодный, бешено ягодный, алкогольный, тяжёлый, плотный. правильно ли я понимаю, что вы имеете в виду гриньолино? по тому, как донато помрачнел и как-то весь подобрался, сразу стало ясно, что пальнул я мимо — я написал докторскую по гриньолино, я посвятил ему десять лет жизни, это абсолютно бессмысленный сорт. но попробуй это втолковать местным виноделам. с ума посходили с этим гриньолино. они не видят дальше собственного носа. конечно, барбера, тут двух мнений быть не может . . . как вы понимаете, прометеем я не стал, духу не хватило, да и местные монферринцы, которых я должен был образумить и вывести на свет американской виноторговли, смотрели на меня волком, мол, это что ещё за прыщ? хоть режьте меня, не люблю я барберу. не кайфую я от барберы. ну вот разве что в castello di gabiano довелось попробовать барберу 83-го года, тончайшую, красивую, с кожей и грибницей, антиквариатом и табаком, кирпичом и свёклой, но на то он и 83-й и вот уже два года, как у меня любовь-ненависть с гриньолино, сортом лёгким, дико освежающим и почти прозрачным, с взвинченной ароматикой брусники, перца, умами и пряных трав, сортом, который так нерационально одарён костями и армирован суперпрочными танинами и тут в ретрите наконец сложился паззл: розовый (почти медный) игристый гриньолино по классике на лигурийском побережье — в лазурном обрамлении и с гадами морскими на гриле. бинго. уж я сяду на уши этим монферринцам. прежде чем высадиться в нью-йорке, надо завоевать лигурию