Подпольный дневник алкокритика

"мерцающая пробка" страшная вещь, похуже мерцающей аритмии. история о том, как поссорились иван иванович с иваном никифоровичем, заходит на новые витки абсурда в среде вайнгиков недавно у меня был случай с krug. в компании. все восторгаются, а я молчу. потому что неловко хвалить вино, когда есть подозрение на корк. когда вино дико богатое и чудным образом трансформируется, и вообще, вы отвалили за него кучу денег, а главное, ну все же получают удовольствие, то мрачно сообщить, что вино с пробкой – это так себе и я начинаю пристально изучать сигналы рецепторов, и вот вроде бы показавшийся корк не ловится больше. а вино богатое и так далее. но стоит отвлечься от него, вернуться к бокалу свежим носом, и улыбка чеширского кота снова в нем повисает. молчать нельзя, вино ведет себя оскорбительно – я сообщаю честнóй компании о своей невеселой находке и тут возникает эксперт номер два, который мамой клянется, что это не корк, и что у krug корка не бывает, потому что krug а) велик и б) вложил кучу бабла, чтобы решить проблему корка, решил ее и оповестил весь мир, что корка больше нет, и всякий более менее интересующийся шампанью человек обязан знать, что корка в krug нет и быть не может заявление серьезное, параллельно возникает дискуссия о том, что чувствительность у людей разная, что иногда то, что кажется корком, вовсе не корк, а такая милая особенность, легкий тон погреба, грибов, земли и сырости. и если он встраивается в общую симпатичную гамму, то почему бы и нет, и вообще, не расстраивайтесь, василий, ну померещилось, ну бывает а я-то знаю, что так бывает, поэтому еще глубже погружаюсь в ощущения и уже готов признать, что возможно, ошибся, и пробки нет, ложки не существует, и все это рок-н-ролл. но снова на что-то отвлекшись, возвращаюсь в бокал свежим носом – а она здесь, гадина. мелькнет – и исчезнет – двух мнений быть не может, – говорю я, – в круге пробка что тут начинается. эксперт номер два клянется, что пробка – это ее специальность, что у нее нос исключительно чувствителен к пробке, а главное, krug, и это все знают, проблему пробки решил эксперт номер три, муж эксперта номер два, подтверждает особую чувствительность эксперта номер два к пробке. компания раздражена инцидентом, потому что зачем же портить вечер, когда все было так хорошо я демонстративно отставляю бокал с krug, потому что пить вино с пробкой – оскорбительно для рецепторов. у эксперта номер два поднимается давление, атмосфера грозовая, десерт проходит в полном унынии. подозрительный krug сияет золотом рядом с grand siècle, rare и egly-ouriet, но до них никому нет дела. все рано расходятся спать без бутылочных скачек утром эксперт номер три пишет письмо в krug, мол, объясните, как так. недели через три krug отвечает: не может быть, пришлите бутылку бутылка, разумеется пуста, а мой бокал с недопитым krug давно помыт я подарил эксперту номер два розу для ее сада. она приняла ее и посадила рядом с крыльцом. но чертова эта пробка будет теперь мерцать в каждом бутоне

— что ты думаешь про вина виньяле? - спрашивает джиджи, прибавляя ходу. строго между нами! — даже если бы я шел один, бубня себе под нос, на другом конце деревни уже знали бы, о чем я болтаю джиджи сбивается с шага, чтобы рассмеяться, а я собираюсь с духом, потому что, кто знает, вдруг именно на этой почве джиджи прервал всякое общение с нашей семьей полгода назад на прошлое рождество мы закупились в его фирме цесаркой и котекином. в новогодние праздники я угощал джиджи не просто бароло, а giovanni canonica barolo paiagallo. он принес к столу собственноручно пожаренные фричулины из разнотравья, собранного в своем саду. джиджи мастер готовить. вкус к жизни виден в его тонких губах, обширном животе, блеске черных глаз. когда джиджи разжигает угли, лучше забыть советы диетолога а потом как отрезало, проезжает мимо, не опустив окно, и даже прибавляет газу, не кричит через площадь, не вышучивает мою очередную рубашку, не зовет на праздник аньолотти в соседнюю деревню, здоровается, отдернув руку, и продолжает беседу с кем-то третьим — как-то раз дино феррари, сидя в баре на нижней площади, крикнул мне что-то вроде «эй, василий, правда ли, что все вина виньяле отстой?». я очень спешил и, просто чтобы отделаться, крикнул «да-да» и побежал по своим делам. но я вовсе так не думаю — ага, то есть ты не имел это в виду — нет, конечно я стараюсь попасть в ногу, чтобы наши лица плыли в полном согласии. мы с женой голову сломали, пытаясь докопаться до причин. что если дело в детях? дуня с лючией прекрасно ладили в детском саду, но в первом классе начались слёзы. может быть кто-то из нас где-то обронил, что лючия как-то не так воспитана. а в деревне любой шепот разносится громким смехом а еще я как-то пожаловался джиджи, что совершенно нечем занять детей в виньяле, и мне приходится работать извозчиком всю неделю. а у андрюхи талант, музыкальный слух, а дуня танцует! негде здесь развернуться моим детям, милый джиджи мы с дашей места себе не находили все лето, перескакивали с одной гипотезы на другую, в ночи делились внезапными озарениями. мы искали случая с джиджи заговорить, объясниться, но попробуй заговори, когда тебя избегают «да не парься, – говорил диего, – просто он… немного странный», «та еще семейка», – говорила кьяра. «слушай, он просто маньяк», – сказала мне после долгих дебатов жена и тут джиджи ни с того ни с сего включает меня в группу camminatori, где виньялезцы договариваются о прогулках, и предлагает пеший маршрут к одной симпатичной церквушке через соседний лес. каждый участник группы пишет, что именно в этот вечер никак не может. а я соглашаюсь, и вот мы с джиджи идем через лес к затерянной церкви и всю дорогу, больше часа я рассказываю джиджи о винах виньяле, я рассказываю о миссии, которую возложил на меня донато ланати – make vignale great again – и о том, как я, хоть и не оправдал доверия великого энолога, но подспудно все время думаю о том, как это сделать — главное наше сокровище не барбера, а гриньолино! пюпитрами с игристым розовым гриньолино должны быть уставлены все инферноты, – говорю я джиджи кивает — гриньолино строптивый сорт, ланати в него не верит, но зато он живой, он странный, он страстный, он разный джиджи кивает — ты пробовал anarchico сильвио морандо? джиджи не кивает — это не просто имя, это история италии, история личного мужества и ценности свободы. двоюродный дед сильвио стал анархистом, воюя в испании. он вернулся в 1937 и высадил гектар гриньолино. а когда в пьемонт пришли немцы, его связали парни своей же деревни, дали выпить касторки и водили по виньяле: смотрите, как обосрался анархист. после войны дед сильвио отвел в лес тех пацанов, убить не убил, но кости переломал. сильвио делает свой anarchico с того самого участка – с гребнями и в старых бочках, это буйный гриньолино, жесткий, землистый — мы пришли, - говорит джиджи я оглядываюсь, вокруг лес. посреди леса стоит опрятная церковка. джиджи смотрит на меня, объедая яблоко. темнеет. я смотрю на джиджи, пытаясь понять, есть ли у него при себе монтировка. мы молчим — пойдем назад, - говорит джиджи

мои прекрасные читатели и читательницы, я снова хочу вернуться в дневник. после недельки моря я так посвежел, что опять могу предаваться маниловщине и строить космические планы по развитию вакхадемии: курсы любого уровня простоты и сложности, библиотека винного ликбеза по любому вопросу, интервью со всеми самыми недоступными и горячо любимыми виноделами – от трехминутных до двухчасовых. особенно ночью я могу намечтать целые миры удивительной красоты и стройности. утром они развеиваются с далеко не первыми лучами солнца и необходимостью жить эту жизнь но все же кое-что из ночных мечтаний у меня осталось. это манифесто из тринадцати с половиной пунктов в центре любой системы должен быть сгусток убеждений, тогда она может расти. убеждения не надо придумывать, они просто есть, достаточно найти правильные слова. и вот я беру на себя смелость сформулировать мои винные убеждения и положить их в центр вакхадемии манифесто 1 мы влюбляемся в вина без оглядки и безжалостно им изменяем 2 мы обожаем винные авторитеты – их так приятно ниспровергать 3 ножом сомелье мы копаемся в природе вещей, законах общества и себе самих 4 мы сознаем, что мы в зоне риска, поэтому хотим рисковать со смыслом 5 безупречной должна быть температура подачи и бокал, все остальное – пространство для игры, интриг и манипуляций 6 угадывать вино вслепую – все равно что, целуясь с незнакомкой, пытаться прочесть по губам ее cv. это дико, но нам это нравится 7 мы беззастенчиво шеймим, буллим и газлайтим вина – за то что, они жирные, плоские, костлявые или как-то не так пахнут 8 мы согласны с николя жоли: прежде чем быть классным, вино должно быть честным. но мы без тени смущения предпочтем лживое классное вино убогому честному 9 мы ненавидим макияж в вине, но готовы закрыть на него глаза, если вино одарено природно 10 мы примем любую самую странную игру винодела, если он жизнь положил на эту игру 11 мы высмеиваем тех, кто пьет баллы и этикетки, но смиренно гасим в себе сарказм, когда стобалльник оказывается на нашем столе 12 мы верим только собственным ощущениям, но готовы поддаться аргументам собеседника, если он достаточно очарователен 13 всякому вину мы дадим второй шанс 13.5 вино - территория свободы . люблю, и спасибо огромное за поздравления

в нашем деле есть одна медитация, ради которой стоит рисковать печенью. это мытьё бокалов сначала они накапливаются. из тех тончайших мы пили позавчера жюру, но было жалко мыть, они так вкусно пахли. из этих с изгибом вчера ушёл тиморассо, в изгибах ещё сохранился его гудронно-медовый дух. сегодня, боже мой, мы и сегодня что-то пили! и в ход пошли те невзрачные, которые стыдятся собственного существования, мосластых ног своих и тупогубого края внимательный взгляд обнаружит и другие произведения стекольной индустрии – одни задумчиво склонились над книгами, словно вчитываясь в заголовки, другие примостились на полках рядом с финиковыми косточками и кожурками мандарина — эээ, братец, а ты что здесь делаешь? чьих будешь? — так ведь на той неделе по случаю сардинской ностальгии вы, сударь, мамойяду изволили открыть-с! ходили по всей квартире, размахивали руками, грозились на горох всех поставить — кого поставить? что ты мелешь? — известно кого, сами понюхайте-с, называли их лентяями, фиглярами презренными, пачкающими мадонну рафаэля — ты, видно, сбрендил — на вас, сударь, стих нашёл, и вы клокоча как чайник, распекали винодела за то, что он профукал сокровище, которое ему от боженьки перепало, зато этикеточку красивую приляпал и цену бесстыдную взвинтил. сильно нервничали, батенька, интересовались, откуда руки у них растут-с — хорош дребезжать, умник, кто от тебя присохшую мамойяду теперь оттирать будет? — вы-с! наглые у меня бокалы, палец им в рот не клади, впрочем, имеют право. жизнь бокала коротка. одно неверное движение — и хрусть, поминай, как звали "на счастье!" — выкрикиваем мы скорей, чтобы подсластить пилюлю. вы видели хоть один бокал, который умер от старости? бокалы всегда погибают в результате какого-нибудь идиотства давеча друг мой дмитрий показывал мне, как надо открывать спагетти, и так яростно хлопнул торцом пачки о стол, что стоявший рядом бургундский бокал подпрыгнул и сложился пополам. спагетти же остались нераспечатанными. верно, импульс был не на той частоте. и что мы сделали? крикнули хором "на счастье!", разорвали пачку руками и на место погибшего бургугндца поставили новенького помню, я как-то распаковал два тонких риделя, таких объёмных, что в каждый поместилось бы чуть меньше магнума, любовался их сиянием. на кухню вошла муся, и я обнял её, и два риделя с треском встретились за её спиной на дуге объятия. один миг, и вместо двух волшебных объёмов — мстительное крошево под ногами. "на счастье", — только и смог я выдавить из себя, ужасаясь собственному кретинизму а сколько бокалов разбито в раковине! лучшие из них погибают от нежного прикосновения. вода течёт, руки в пене, стоишь как полный дурак, и думаешь с горечью: ну что я за козёл, что за невезучий мудак, свой любимый бокал своими же руками кокнул. и не кому сказать "на счастье". насмарку весь день, минус сто к самооценке поэтому к мытью бокалов я подхожу в состоянии абсолютной внутренней тишины. я знаю, что любая мысль может быть смертоносной. губки, тряпочки, ёршики, тёплая вода — ничего это нет. нет и меня. есть только танец объёмов, которые ловко обходят все твёрдые грани мира и на каждом круге становятся всё лучезарнее. мыть бокалы легко, если ты понял, что у нас с бокалами одна судьба боги бьют нас случайно, бьют нас на счастье. мы по ошибке думаем, что праздник устроен для нас, и это нам наливают дорогие вина. стоять в шкафу безопаснее, чем впасть в руце бога живаго. но в руце куда интереснее. а если бог есть любовь, то и не страшно поэтому когда я мою бокалы, я становлюсь чистой любовью, я долготерплю и милосердствую, я не ищу своего и не раздражаюсь, всему верю, всему надеюсь, всё переношу — папа! папа! на рручки! — авдoтья, не зли меня — я хочу что-то вкусненькое! — ишь чего. а ну-ка марш в комнату! дочь уходит, топнув ногой, а боженька смеётся — ну как, побыл чистой любовью? мой, мой ещё — сам мой

борщ. часть 2 ⠀ во дворе оратория мы расставили длинные столы и скамьи, затянув их синей бумагой, купленной у китайца. на широкие подносы нарезали бутерброды из черного хлеба со шпротами и солёными огурцами, привезёнными в качестве гостинцев нашими друзьями из латвии. в вазах стоят чипсы, оливки, гриссини, абрикосы, черешня и виноград. в морозильнике ждёт арбуз ⠀ — никто не придёт, – обречённо говорит даша. ораторский колокол бьёт пять. зной нестерпим ⠀ и вдруг заезжает машина, потом вторая, потом третья. на дунин день рождения заявляются все двенадцать приглашённых семей. такого количества гостей у нас не было даже на свадьбе в питере ⠀ вихри детей закручиваются с воплями вокруг батутов и горок, качелей и футбольных ворот, арбуза и чипсов ⠀ джиджи как воплощённый бог гермес начинает высекать пламень, расставлять алтари, запекать на них тучных тельцов и нежных ягнят, цукини и портобелло, перец и сыр ⠀ борщ закипел наконец. все ждут ⠀ и в этот момент гремит гром, небо застилает невесть откуда взявшейся тучей, поднимается ветер и вздувает пузыри синей бумаги как китайских дракончиков. даша разливает борщ под первыми каплями дождя, посыпает итальянской петрушкой, сдабривает молдавской сметаной ⠀ я невозмутимо разливаю шведскую водку в пластиковые рюмахи. гром гремит трижды, и тучи неожиданно отступают, забирая с собой редкие крупные капли. гости с восторгом едят борщ и просят добавки. водка пользуется успехом. и только к ночи обезумевшие дети напоминают нам о прекрасном торте с синим принтом, на котором девочка лило обнимает бедолагу стича ⠀ в полночь джиджи пишет мне смс: «спасибо, дорогой василий, за bortch (капслоком)! и великолепный пример социальной интеграции»

борщ. часть 1 ⠀ — я больше не могу, – говорит даша. – она ставит свою кастрюлю с борщом на первую попавшуюся площадку. по стенам кастрюли стекают свекольные струи. по вискам, спине, груди ручьями течёт пот. нестерпимо жарко. подъём к ораторию крут. даже в прохладную погоду сделаешь остановочку, чтобы перевести дух, оглядеть холмы, уходящие в даль как валы неспокойного моря, рябь черепичных крыш, бакены статуй на фасадах церквей. а прогуляться в июньское пекло с пятилитровой кастрюлей борща в руках — всё равно что на голгофу взойти ⠀ — зря мы это затеяли. кто будет есть борщ в такую жару? это безумие ⠀ слышно, как гудят камни под тяжестью солнца. мне остаётся только кивнуть в знак согласия, от чего груда капель слетает с моего лба, и продолжить восхождение к ораторию со второй кастрюлей борща. как ни прижимай крышку, а на крутом подъёме сияющий металл сочится борщом ⠀ мы просто хотели быть вежливыми, а в результате напоили всю деревню водкой и накормили борщом. причём в самом богоугодном месте — в оратории. водку я не пью, я с неё нехорошо дурею. водка и прочие увеселения со спиртом рояль остались в моей дремучей юности ⠀ ничего и не предвещало водку. детский день рождения в живописнейшем городке с виноградным названием виньяле. по склонам холма, на котором он расположен, курчавые всадники бьются в кудрявом порядке. я просто умилялся пейзажем и совсем не думал о скрепах. но кому из нас удавалось их разжать? — давай сделаем праздник не только для детей, но и для взрослых. итальянцы же любят тусить. поиграем в волейбол, сделаем грильяту, я поставлю хорошего вина ⠀ — нет. ты с ума сошёл. никакого вина, никакой грильяты. так здесь не делают, – говорит даша строго. – детский день рождения – это снэки и торт. все обедают дома и ужинают дома. гостей приглашают к четырём, дети играют в игры, на столе – фокачча и чипсы, в шесть часов вечера – торт, и баста. торт– это сигнал, что пора расходиться ⠀ — муся, всего пару бутылочек ⠀ — ага, хочешь, чтобы нас за алкашей принимали? ⠀ — да я просто хочу, чтобы у взрослых тоже был праздник. грильята была бы... ⠀ — нет! ⠀ даша общительный человек, а круг общения благодаря детским праздникам и прочим деревенским развлечениям у нас сложился широкий. как только даша выучила итальянский, она во всём стала участвовать ⠀ скажем, "мамы виньяле" пекут печеньки, чтобы сбыть их на рождество, а выручку отдать детсаду – даша печёт печеньки. ораторий варганит какое-то рукоделие к пасхе, чтобы собранные средства отослать голодающим детям перу, – даша безропотно вяжет салфеточки. меня уже называют не иначе как marito di daria, дарьин муж ⠀ — представляешь, джиджи, василий хотел учудить и дунин день рождения растянуть на весь день. грильяту, говорит, хочу, вино хочу, волейбол хочу ⠀ — какая крутая идея! – восклицает джиджи. – гриль я беру на себя. мясо купим вместе. я вам помогу. чёрт, это офигенно! ⠀ — ты серьёзно?? ⠀ — конечно! слушай, вы можете приготовить что-то русское? ⠀ — русское? ⠀ — да! какую вы делаете пасту? ⠀ — джиджи, у нас нет пасты ⠀ — первое блюдо у вас какое? ⠀ — у нас суп на первое ⠀ — какой суп? ⠀ — ну допустим, борщ ⠀ — бортч? что это? ⠀ — такой суп, очень насыщенный, с мясом и свёклой ⠀ — фантастика, я хочу попробовать бортч! какое вино подходит к бортч? ⠀ — вино? нет, джиджи, вино нельзя. к борщу подходит только водка. очень холодная водка ⠀ — гениально, – кричит джиджи, – у нас будет русский праздник с бортч и водка! погуляем на славу! ⠀ и вот мы с дашей поднимаемся в ораторий с двумя огромными кастрюлями борща. в рюкзаке у меня – две литровых бутылки абсолюта, только что вынутые из морозилки. они врезаются в позвоночник и жгут его холодом ⠀ — безумие, – повторяет даша, – и покачнувшись, встаёт. две кастрюли борща продолжают своё восхождение ⠀ (продолжение следует)

ахахаха, разыскивал в онлайн лавочках чудаковатый сорт блауэр вильдбахер из западной штирии, а нашёл новый критерий оценки вина. это непросто, знаете ли, но вильдбахеру удалось я даже просиял, меня словно вытянуло в верхний эон из этой наутюживающей жары (у нас +38), а в воздухе вдруг протянулись холодные переливчатые нити сорт блауэр вильдбахер – ходячее недоразумение, чёрт знает что такое, как любил говаривать гоголь. дикарь, грубиян, выскочка, кого угодно обрежет, тощий и надменный, но герой деревни в деревне дойчландсберг, что в западной штирии, прям-таки культ вильдбахера. ещё бы, там протекает речка вильдбах, что по-немецки означает дикий (wild) ручей (bach), а на ней стоит клостер вильдбах – замок дикого ручья, века этак тринадцатого что делать с красным сортом, если он скалит зубы, скрежещет когтями и не собирается мурчать на ручках, подставляя животик? правильно, его нужно сразу давить. срезал гроздь – немедленно под пресс. и что в результате? в результате получается насыщенное розе, кусачее и землистое, с буйной клюквой, хлёсткой крапивой-лебедой штирийцы назвали это чудо природы schilcher – переливающийся переливающемуся уже лет триста. я думаю, это одно из первых осознанных розе в истории человечества, и конечно, ему нужен свой критерий оценки запомните слово шильхер. посмотрите, сколько в нём смирения, сколько радости. какого цвета вино? ээээ, да тут не разберёшь, то ли розы, то ли медь, то ли бедро куропатки, то ли глаза испуганной нимфы, всё течёт, всё переливается как сама жизнь, поди войди в один бокал дважды милые мои австрийские журналисты. знаете, как они называют шильхер? "пощёчина провансу". видимо, начитались бурлюка и крученых. уверен, что в провансе никто отродясь не слышал про шильхер шильхер – целый мир, радужный и переливчатый. он бывает и игристым розовым, и сладким розовым. первый подвид, ясное дело, называется шильхерзект, второй – шильхер стровайн, то есть соломенный шильхер, на соломенных циновках подсушенный но мне больше нравится schilcher schnürelwein – верёвочный шильхер, на верёвках развешанный. если вы читали джона р. р. толкина, вам будет легко это произнести. попробуйте – "шильхер шнюрельвайн"! ну как, почувствовали уют хоббичьей норы? мы приближаемся к сути. вот что пишет солидный австрийский винно-гастрономический журнал vinaria: «в финале дегустации "другая штирия" нас ждало потрясение: по общему мнению, первое место занял schilcher schnürelwein от hannes jöbstl. абсолютный раритет!» как хотите, произносите имя винодела hannes jöbstl, но музыку-то сфер куда девать? нам всем, я считаю, просто из уважения к вселенной, надо хотя бы раз в жизни пожать руку ханнесу ёбстлу и выпить с ним на брудершафт шнурованный шильхер так вот значит, ищу я в онлайн лавочках чудоковатый сорт блауэр вильдбахер, и попадается мне вино франца штромайера "indigo №3", стопроцентный вильдбахер, в роскошном магазине natural wine dealers, который сумел вписать свежие строки в гроссбух мировой винной критики уровень чеканутости: 3/5 факторы чеканутости: мутняк, танинный кисляк как бы точнее перевести термин "craziness-level"? да поможет нам в этом ханнес ёбстл а блауэр вильдбахер обязательно войдёт в мою книжку "18 бессмысленных сортов винограда, без которых мир был бы не так прекрасен" .

только что испытал глубокий шок. сижу в кафешке в казале монферрато, кропаю презу по альпийским винам австрии, никого не трогаю, жарко подсаживается рядом за стойку женщина – из тех блонд, что красят ногти в голубое, а неестественно напухшие губы в фуксию. я и не обращал на нее никакого внимания, пока она не начала шипеть на своего малыша, а потом орать. по-русски. сначала мне показалось, что при ней девочка лет пяти – уйди отсюда, блядь, я сказала! всё тебе, блядь, не так, думаешь, они только и думают, как тебе угодить, блядь? вот что есть на витрине, то и есть, блляддь! я уже на первом "блядь" метнул на нее быстрый взгляд и обратно углубился в книжку вилли клингера, выписывая что-то в тетрадь. рядом с блондой терся маленький ребёнок и старался не дышать – ссука бллляддь, – повторяла женщина я стал пунцовым, по всему телу в миг выступил пот, и я вместо того, чтобы готовить презу по австрии, прокручивал в голове сто вариантов, как урезонить распоясавшуюся мать. сначала я хотел немедленно вступиться за ребёнка, во мне бушевал гнев, наговорить ей кучу гадостей, отчитать, расчихвостить потом я решил, что так нельзя, что надо успокоиться, и только больше потел. в результате я пришёл к выводу, что надо максимально спокойным тоном осведомиться, не боится ли она органов опеки, мол, никогда ведь не знаешь, кто сидит рядом и понимает ли он твой язык в это время маленькое существо спустилось пониже к витрине и начало тереться у окна – куда ты блядь лезешь? я сказала, не трогай меня, – завопила блонда, – а ну блядь вылезай оттуда, ссука блляддь - и она нервно дёргаясь выволокла малыша из под стойки я второй раз обернулся совершенно уже полыхая от жары и ярости, и невозможности что-либо сказать или сделать это был мальчик лет пяти с кроткими красивыми глазами и кудрявой русой головой. он как будто совершенно не злился на мать наверное, никого другого у него просто нет, подумал я, и чуть не заплакал. а она дожрала свою булку, гадко раскрошив ее, и ушла, злобно шипя. мальчик засеменил вслед как это ужасно – молчать меня сегодня не хотят оставить в покое. всем плевать на айзенберги и ляйтаберги. рядом уселся здоровенный лось и всё время стучит по стойке. он пьёт коктейль, выкрикивая что-то баристкам, или резко разворачивается всем корпусом и пробуравливает напряжённым взглядом окно. он отхлёбывает коктейль и колотит хайболом по стойке, за которой я готовлю презу по австрии. очень хочется сказать: ссука бллядь. теперь он просто поднимает свою ручищу для разных мелких поводов – кому-то помахать, схватиться за телефон, поправить волосы – и бросает её с размаху на стойку. уже раз пятьсот. и всё это гулко бьёт по презе австрийских вин и по моим оголённым нервам. хочется его урыть как ужасно молчать, как заразна злоба я знаю. посты про боль и слабость непопулярны, и от меня отпишется человек триста, но мне важны вы, мои читатели. очень люблю этот дневник. полгода не писал, дурень

смотрит на меня итальянскими своими карими глазами, завитушки чёрные из-за ушей, уголки губ смеются: "скажите, когда хватит". киваю, мол, продолжайте, не останавливайтесь. и она не останавливается. летят лепестки, кружатся, падают можно бесконечно смотреть на огонь, воду и кружение лепестков белого трюфеля. денежный дождь, сцена из фильма "этот безумный, безумный, безумный мир", каждый лепесток – ассигнация. рецепторы обоняния открываются по всей поверхности кожи, хочется сбросить с себя надетое и вдыхать трюфель всем телом, запах проникает в глаза и уши, они тоже начинают обонять, электрические вихри проносятся по нейронным сетям, интерферируют, а она трёт и трёт, трёт и трёт, и белые лепестки падают как манна моисеева, ангельский хлеб . . . – когда он так припадать начинает и метаться, я тоже сам не свой становлюсь, знаю, что там трюфель, – говорит анджело, мягко отпихивая своего пса от расцарапанной лунки. в глазах у анджело загорается болезненный огонь – это как золотая лихорадка, ты знаешь, что там золото, но не знаешь, сколько, – говорит анджело зарываясь чуткими пальцами в густую шерсть земли всё глубже и глубже – пока не раскопаешь, не узнаешь, какой он, но запах, запах у этого кружит голову, – говорит анджело протягивая мне горсть земли. земля насквозь пропахла трюфелем, её хочется съесть. взвинченный пёс пытается просунуться то под один локоть, то под другой. анджело наваливается на пса то одним боком, то другим, как бы сопротивляясь морской качке и неустанно прокладывает руками путь к грибнице обетованной – вот он, – анджело проглаживает подушечками пальцев едва проступившие белые бугры, выхватывает из-за пазухи заострённую лопатку, больше похожую на короткое копьё и начинает вонзать её по периметру. его чёрно-серые кудри окончательно встали дыбом, в ушах по-цыгански сверкают серьги, во взгляде осталось только одно, воля. – большой, – шепчет анджело . . . – для меня запах трюфеля – это запах денег, – говорит анна. – я специально поехала в альбу на фестиваль трюфеля, чтобы расширить свою деньгоёмкость. ты видишь всех этих красивых, ухоженных людей на дорогих машинах в дорогих костюмах, которые съехались в одно место, в одно время только для того, чтобы сорить деньгами. ты смотришь на это и понимаешь, что мир денег устроен вовсе не так, как ты думал, что не нужно впахивать, чтобы быть богатым, нужно просто позволить себе бриллианты . . . – котя, конфуз небольшой вышел, не могу расплатиться. сходи, пожалуйста, домой, там в тумбочке папка такая потёртая, зелёная, в папке конверт, двести евро не хватает. а мы с детьми пока ещё по мороженке возьмём, я дижестив попрошу, посидим как ни в чём ни бывало. как-то я это, не готов был – господи, да что ты такое говоришь?! они ошиблись, наверное, проверь! – всё ли вам понравилось? – смотрит на меня лаура, смеясь одними глазами, ямочки озорные на щеках, завитушки чёрные выбиваются – очень! просто волшебно. принесите мне ещё, пожалуйста, амаро, без льда – амаро горький или амаро сладкий? – горький, конечно же . . .

ныряю в хату с улицы, там бабушка-одуванчик, улыбается смешными разбежавшимися зубами, словно она ещё девочка, и брекеты ей ставить рано. кудрявые, полностью белые волосы стоят просвечивающим шаром на её голове. удерживаюсь, чтобы не подуть — добрый день, я василий — андриана, – смеётся она, – распахивает холодильник, выуживает из него бутылку пива и ставит на стол поближе к своей тарелке а стол весь уставлен слюноотделительными пьемонтскими антипасти, глаза разбегаются: телячий ростбиф под тунцовым соусом, капунет – местный голубец в ребристой капусте, свежие сырочки томини под зелёным соусом, перцы печёные под анчоусной "банья кауда", insalata russa, сицилийская пармиджана — ну что стоим? за стол! – это лаура вошла, широко, быстро, по хозяйски расставила тарелки, вилки, салфетки, стаканы я робею и чихнуть боюсь. ещё утром, когда мотор заглох в деревне ронкалья, почувствовал, что забралась в меня вместе с туманом пьемонтская хворь. пока ждал эвакуатор да ходил взад вперёд, дыша моросью, окончательно переместился в нижний эон, в серый морок купчинской безнадёги в наших деревнях если ты без машины, уж лучше быть призраком, а у меня вечером первое занятие в школе сомелье, и пропустить его никак нельзя, невозможно. смотрю по навигатору: полтора часа пешком. морось не морось, туман не туман, пойду, хуже уже не будет замечаю, что навигатор прокладывает путь бродяги через знакомую кащину, где в мае был фестиваль натуральных вин. хозяйка кащины лаура – повар-самородок. лучших равиоли с белыми грибами во всём пьемонте не сыщешь. звоню — лаура, привет! можно я у тебя посижу, поработаю? мне только розетка нужна, стол и стул. я тут недалеко от тебя, минут через двадцать буду. а потом я в розиньяно пешком пойду. машина у меня сломалась — таак, ты координаты мне пришли и стой, где стоишь и вот я уже не стою, а сижу за массивным столом под пожелтевшими фото в сияющих рамах и вижу как девяностолетняя андриана наливает себе birra, задорно смеясь. рядом с ней сидит человек, больше похожий на гнома, короткий, широченный в плечах, с крючковатым носом похожим на баклажан, густющей бородой, которая начинается сразу от бровей и покрывает его на три четверти. сказочный человек, выпучив глаза, лихо ставит перед собой графин красного вина. происходящее напоминает сон — люблю натуральное, – крякает сказочный, – будешь? — (киваю, боясь чихнуть) — милости прошу к нашему шалашу, – говорит лаура. – buon appetito — buon appetito — я только по субботам и воскресеньям готовлю. а что гости не съедят, то нам на обед, – извиняется лаура, – безотходное производство — (мычу, мотаю головой) примечаю дочку лауры на торце стола. это девица лет двадцати пяти, волосы у неё густые, чёрные, вьются мелко. приглядываюсь: гномьи черты проступают в миловидном лице. по спине проходит волна озноба. выпиваю стакан вина медленно, забираю губами последние капли, чувствую, как теплеют руки — славная барбера, без душка, чистая ягода. спасибо вам! так хорошо у вас. как в сказке. лаура, спасибо тебе, выручила! — тоже скажешь, любой бы так поступил. давай-ка вот что, я тебя сейчас отвезу домой в виньяле. дома тебе лучше будет работаться. а вечером до розиньяно, в школу твою, уж кто-нибудь тебя подбросит. ты поспрашивай, язык не отвалится. если что, мне звони . так и вышло. захожу в табачную лавку рядом с домом — серджо, привет! сможешь меня к девяти вечера отвезти в розиньяно, машина у меня сломалась, мотор отказал, — отвезу! а обратно ты как? — что-нибудь придумаю — звони, если что и вот начинается первый мастер класс. фабио галло зажигательно рассказывает про профессию сомелье. про важность бокалов и температуру подачи, про безупречность и необходимость выжигать из себя калёным железом так называемую italianità — джулия, привет! – шепчу я через стол, узнав дочку винодела эрманно аккорнеро, – сможешь меня после урока домой забросить? у меня машина сломалась джулия кивает, улыбается. не надо выжигать итальянитá, бог с ним, пусть будет теплей, чем надо, сказочней