Моноклер

В марте 2026 года Кристоф Кох, один из крупнейших нейробиологов мира, сорок лет изучающий сознание, выступил на конференции SXSW в Остине с лекцией «No self, no time». Кох, десятилетиями искавший нейронные корреляты сознания, поставил под вопрос сам подход к этому поиску. Физикализм (современная версия материализма), как он отмечает, не просто не может решить «трудную проблему» сознания — он основан на предпосылках, которые квантовая механика делает всё более зыбкими: само понятие «физического» утратило ту определённость, на которой держался классический материализм. Данные о мистических переживаниях и скрытом сознании у пациентов в вегетативном состоянии указывают на что-то, чего нейронаука пока не может ни объяснить, ни отрицать. Публикуем сокращенный транскрипт его выступления — разговор о сознании, мозге, растворении «я» и о том, почему те или иные формы идеализма сегодня могут выглядеть убедительнее материализма. Мы как — Шопенгауэр описывает это прекрасной метафорой — воронки в реке, текущей в итоге в океан. Эти воронки существуют час, день, может, два. Их можно различить: вот одна, вот другая. Но в конечном счёте они исчезнут, сольются с водой и уйдут в бесконечное море. Вот что говорит идеализм: когда мы умираем, мы возвращаемся к этой фундаментальной космической реальности. Мы не знаем о ней ничего — здесь язык нас покидает. https://monocler.ru/kristof-koh-o-soznanii/

Есть ужас, который не приходит снаружи. Он не связан ни с маньяком за дверью, ни с потусторонними силами, и именно поэтому от него нельзя убежать. Немецкое слово Entsetzen точнее всего схватывает его природу: буквально «выбивание из привычного состояния», момент, когда человек вдруг оказывается вырван у самого себя. Кьеркегор описывал этот ужас как явление абсолютного, Юнгер — как падение сквозь бесконечные жестяные листы, в конце которого сознание разрушается самим грохотом. Эти описания объединяет то, что подлинный ужас всегда связан не с внешней угрозой, а с разрывом внутренней нормы, с моментом, когда человек сталкивается с той частью себя, которую разум не в состоянии ни вместить, ни достаточно надёжно вытеснить. Именно этот ужас, а не жанровые клише хоррора, исследует Руслан Стоянов, используя фильм Брэда Андерсона «Девятая сессия» и историю заброшенной психиатрической больницы как символа своего времени. https://monocler.ru/9-sessiya/

По убеждению французского антрополога Люсьена Леви-Брюля, человек не является самодостаточной единицей, которая затем вступает в отношения с другими: напротив, само «я» рождается из предшествующего ему «мы». Антрополог Жуан де Пина-Кабрал прослеживает, как Леви-Брюль пришел к этой идее через переосмысление магического мышления и что она может значить для нашего индивидуалистически ориентированного мира. https://monocler.ru/byt-znachit-uchastvovat/

Мы привыкли думать, что технологии - это инструмент: нейтральный, управляемый, вторичный по отношению к тому, кто им пользуется. Но если присмотреться к реалиям, мы увидим, что цифровые технологии изменили не просто способ работать или общаться, а саму материальную основу, на которой держится общество. Австралийский исследователь цифровых технологий Роберт Хассан в своей книге «The Condition of  Digitality…» задаётся вопросом: способен ли марксизм - и вместе с ним весь багаж теорий, рождённых в аналоговую эпоху, - объяснить мир, в котором общение стало производством, внимание - товаром, а граница между работой и досугом окончательно растворилась? Философ Александр Колмаков анализирует ключевые концепты книги, пытаясь отделить трезвые и вполне реальные опасения от апокалиптических и утопических сценариев. Как средство виртуальная реальность производит вторичное отчуждение - отчуждение бессознательного пользователя. Специфика цифрового продукта в том, что внимание к нему есть одновременно и его потребление, а также и его производство. В этом размытии границ между зрителем, потребителем и работником проглядывает потенциал влияния на общество виртуальной реальности как базиса, и он говорит о потребности новой экономики во все новых и более фантазийных запросах. Виртуальная реальность создает спрос на фантазию и потребителей (пользователей), которые готовы удивляться снова и снова, с утра до вечера. Это не рациональный и расчетливый потребитель модерна. Психотип пользователя постмодерна - это «играющее дитя», иррациональный и спонтанный человек, руководствующийся в своих действиях бессознательными позывами, а не рациональным выбором. Офисы цифровых корпораций, более напоминающие игровую зону, чем место работы, выражают суть цифрового капитализма. Поскольку функции расчета делегируются ИИ, культура смещается от полюса рациональности к полюсу иррациональности. https://monocler.ru/czifrovaya-mutacziya-bazisa/

Множество людей после утраты ощущают нечто вроде присутствия близкого умершего человека рядом. Такие свидетельства можно найти в автобиографиях известных людей, в воспоминаниях выживших после катастроф, в рассказах знакомых — возможно, вы сами переживали что-то подобное. Такие моменты и утешают, и пугают, и дают надежду, но почти никогда не укладываются в голове и не находят подходящих слов. Психолог Алиция Новацка исследует природу этих переживаний и находит их объяснение не в потустороннем, а в основе основ человеческих отношений: то, что делает нас по-настоящему близкими при жизни, определяет и наши отношения после смерти дорогого человека. Горе в этом смысле становится не только утратой, но и свидетельством того, насколько глубоко мы способны впускать в себя другого. Опираясь на последние исследования в области переживания утраты, можно предложить нейрокогнитивное объяснение — без обращения к сверхъестественному. Согласно ему, именно механизмы, обеспечивающие человеческие отношения при жизни, лежат в основе моментов, когда умерший кажется всё еще близким — моментов, способных придать новую форму самим этим отношениям после смерти. P.S. Тот случай, когда научное объяснение, основанное на специфике работы мозга, не нивелирует эмоциональную и экзистенциальную значимость события. https://monocler.ru/oshhushhenie-prisutstviya/

Каждый выбор — это одновременно отказ от всех других. Философы называли это «опьяняющей свободой», психологи — источником экзистенциальной вины, а люди на смертном одре связывали главные сожаления своей жизни с непройденными путями. Экзистенциальный психолог Бекки Кеннеди задаётся вопросом: «почему одни из сожалений тают со временем, а другие крепчают?», — и разбирается, что лежит в основе решений, которые не отпускают нас до конца. Яна Емец подготовила для нас перевод. Один из радикальных способов переосмыслить наши отношения с прошлым — через то, как мы проживаем сожаления, — предлагает ницшеанская концепция amor fati. Эта идея «любви к судьбе»предполагает радикальное принятие всего, что произошло и что ещё произойдёт. Ницше писал: “Моя формула для величия человека есть amor fati: не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные. Не только переносить необходимость, но и не скрывать её – всякий идеализм есть ложь перед необходимостью, – любить её…” Amor fati — это своего рода фаталистическая позиция: жизнь сложилась такой, какой должна была сложиться. Не отрицая нашей собственной ответственности за её создание, эта идея призывает принять прошлое как своё — каким бы нежеланным оно ни казалось. https://monocler.ru/sila-sozhalenij-i-autentichnost/

Желание быть увиденным рождается у каждого из нас в глубоком детстве и сопровождает нас на протяжении всей жизни. Нам важно, чтобы наше присутствие и наши чувства были засвидетельствованы другим и, возможно, привели нас к взаимной трансформации. Иногда для этого достаточно взгляда, улыбки, молчания. Но в «рыночной ориентации» современной культуры, о которой говорил Эрих Фромм еще в 1950-х годах, человек превращает себя (и других!) в товар, а его самоощущение всё больше зависит не от отношений, а от достижений. «Пространство между» здесь не имеет меновой стоимости: это пустота, которую нужно заполнить. С этой задачей сегодня прекрасно справляются ИИ, в частности терапевтические чат-боты. Психолог и исследователь ИИ Вассим Эль-Сарадж не пытается разобраться с тем, «может ли ИИ помочь», а заглядывает глубже, задаваясь вопросом: «симптомом чего является сам факт того, что мы обращаемся за психологической помощью к ИИ?» В новом мире у нас никогда не будет недостатка информации. Но нам будет не хватать другого качества: свидетельствования, которое может привести к взаимной трансформации - возможно, такого, которое оставляет ощущение, что затронуто нечто большее, чем вы сами. Как и в случае с тишиной, этот потенциал трудно описать. https://monocler.ru/chat-boty-i-terapiya/

Ключевой парадокс сознания гласит: если наши внутренние состояния (квалиа) реально влияют на мир, они нарушают законы физики. Например, вы обожглись о плиту, почувствовали боль и отдёрнули руку. Кажется очевидным, что боль заставила вас действовать, но это также будет означать, что физические события имеют нематериальрую природу. Если же нет — сознание становится бесполезным довеском к мозгу (эпифеноменом). Обе альтернативы кажутся тупиковыми. Александр Алехнович разбирается, как современная философия ищет выход из этого парадокса и можно ли спасти идею свободы нашей воли.  https://monocler.ru/emerdzhentnost-i-paradoks-kvalia/

Теории заговора обычно воспринимают как бред или опасное заблуждение — что-то, с чем нужно бороться, разоблачать, высмеивать. Но если подойти к ним не как к ложным утверждениям о реальности, а как к симптомам, которые эта реальность порождает, картина может поменяться. От гностицизма до Лакана, от Маркса до Делёза — социальный философ Азат Капенов (@zpskizpdpl) разбирается, как теории заговора функционируют по законам сновидения, почему они множатся не от недостатка информации, а от её инфляции, и как расшифровать эти послания коллективного бессознательного. Теория двойных посланий изначально описывала патологическую коммуникацию в семьях, где ребёнок получает два противоречивых сообщения, и не может ни проигнорировать их, ни ответить на них адекватно, ни покинуть ситуацию. Теперь же само современное информационное пространство становится, скажем так, “токсичной матерью”. Оно транслирует миллионы противоречивых сигналов одновременно. С одной стороны, официальные дискурсы требуют верить в рациональность, прогресс и стабильность. С другой стороны, медиа ежедневно транслируют инфляцию правды, скандалы, конфликты и кризисы, которые эти дискурсы дискредитируют.  Человек, находясь в этом потоке, не может ни принять одну сторону полностью, ни отвергнуть другую, поскольку оба сообщения исходят из одного и того же информационного пространства.  Конспирология предлагает выход из этого травмирующего состояния. Она объясняет эти противоречия как сознательный заговор, созданный некими теневыми силами. Это даёт ощущение контроля и ясности, даже если оно основано на мифологической логике, и позволяет человеку выйти из пространства противоречивых посланий. P.S. Ещё один глубокий и многослойный текст от Азата Капенова (другой его материал про ужасное тоже обновили). https://monocler.ru/teorii-zagovora/

Витгенштейн писал: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». И всё же мы говорим «я люблю тебя», хотя знаем, что слова не могут передать это сложное чувство. Более того: иногда не сказать физически невозможно. И дело не только в поиске взаимности. Признаваясь в любви, мы утверждаем собственное существование, делаем невидимое материальным, совершаем акт творения. Юлия Рыбакова размышляет, как признание в любви работает не только в диалоге с другим, но и в диалоге с самим собой — и почему мозг слушает нашу речь почти как речь другого. После первого признания слова «я люблю тебя» ничего больше не значат; в них лишь повторяется — загадочным, столь пустым он кажется, образом — прежнее сообщение (которое, быть может, обошлось без этих слов). Я повторяю их вне всякой релевантности; они выходят за рамки языка, куда-то уклоняются, но куда? (Ролан Барт) https://monocler.ru/zachem-my-priznaemsya-v-lyubvi/